месяца перед тем торжественно праздновали приезд государя. Военные события какого-нибудь одного месяца уничтожили плоды борьбы, тянувшейся три четверти года. Вести с фронта, одна трагичнее другой, распространялись в столицах. С северного фронта, из Ковенской, Гродненской, Курляндской губерний внутрь страны текла волна беженцев.
Недостаток снарядов, недостаток ружей проявились особенно ярко именно в тот момент, когда австро-германцы перешли в наступление. Это оказало самое деморализующее действие на солдатскую массу. Начались всеобщие толки о том, что это – измена, что армию нарочно оставляют без снарядов, что солдатам нарочно не выдают ружей, что изменники – генералы, что изменники министры…[227]
Легко себе представить, какое впечатление такой оборот событий должен был произвести на русское общество, уже и без того, по традиции, готовое во всем обвинять власть. Особенное впечатление на широкие круги населения произвела утрата Перемышля. В Москве 27–29 мая разразились серьезные беспорядки, в которых патриотическое негодование сочеталось с революционными и погромными настроениями. Началось с того, что кучки народа стали обходить заводы, фабрики, магазины и частные дома, чтобы «проверять», не имеется ли там германских и австрийских подданных. Имущество таковых тут же уничтожалось. Полиция сперва относилась совершенно пассивно к происходящему. Но скоро кучки выросли в толпы; «проверка» обратилась в огульный разгром предприятий, попавших «под руку» расходившейся толпе; к ночи беспорядки выродились в массовый грабеж. «С наступлением толпы, – говорилось в правительственном сообщении, – начали попадаться на улице с награбленными вещами даже прилично одетые люди…» В итоге пострадало 475 торговых и промышленных предприятий, 207 квартир и домов. Пострадавшими оказались: 113 подданных вражеских держав; 489 русских с иностранными фамилиями и подданных союзных и нейтральных держав и даже 90 русских с русскими фамилиями. Убытки за три дня погрома определились в сумме около 40 миллионов рублей.
Наиболее грозной чертой этого взрыва народных страстей было ярко проявлявшееся недоверие к властям, подозреваемым в «потворстве немцам». В народе не могли объяснить иначе, как изменой, внезапный поворот военного счастья.
Собравшийся в той же Москве, чуть ли не в дни погрома, торгово-промышленный съезд отразил в иной форме те же настроения. Промышленные круги изъявляли готовность бороться до конца с внешним врагом, но требовали перемен во власти; тут же был организован военно-промышленный комитет, который должен был ведать вопросами добровольной «мобилизации промышленности» для нужд войны, и во главе комитета стал А. И. Гучков, отношение которого к правительству было достаточно известно[228].
Конференция к.-д. партии, собравшаяся 6 июня, протекала под знаком той же тревоги. Депутаты, прибывшие с фронта, свидетельствовали об озлоблении в армии и в то же время – об ее патриотическом духе. Повторялись те же обвинения в измене. П. Н. Милюков на этот раз занял несколько умеряющую позицию. «Вряд ли здесь была измена, – говорил он, – скорее причина была в том, что иностранные заводы не могли выполнить в срок сделанные им заказы. Возможно, что вначале само правительство было уверено, что недостатка не будет». К.-д. конференция постановила настаивать на скорейшем созыве Гос. думы и выдвинула требование министерства общественного доверия. В своем очень показательном докладе П. Н. Милюков пояснял, почему именно такая формула наиболее приемлема для оппозиции: формула ответственного министерства – будто бы более левая – на самом деле была бы менее выгодна: «Достаточно себе представить, чем было бы ответственное министерство при правом большинстве Четвертой Гос. думы… Правительству, которое уступает, мы не говорим: вот те, кто вас заменит. Мы говорим, напротив: вот то, что вы должны делать. Те из нас, которые по горькому опыту и убеждению партии этого делать не могут и не хотят, – уйдите. Те, кто их заменит, пусть именем и деятельностью заслужат общественное доверие». Таким образом, «министерство общественного доверия» означало власть, которая слушалась бы указаний «партий» и «общественности», выражаемой печатью и так называемыми «общественными организациями», при этом партия все же не принимала на себя никаких обязательств. Легко понять, что такое правительство было бы для левых кругов много приемлемее, чем ответственное министерство, которое бы формально опиралось на думское большинство; в тоже время такая формула казалась более «безобидной» и приемлемой для более широких кругов. На к.-д. конференции 7–9 июня 1915 г., таким образом, впервые был выдвинут тот лозунг, вокруг которого затем начала развиваться широкая агитация по всей стране.
С самого начала войны, возложив на великого князя Николая Николаевича командование армиями, государь сознательно воздерживался от непосредственного вмешательства в ход военных действий, чтобы избежать и тени двоевластия. Он несколько раз выезжал в Ставку для ознакомления с положением на месте. Он устраивал смотры войскам, отправляемым на фронт. Посещал он и некоторые участки фронта – например, крепость Осовец, отразившую несколько вражеских атак. Но управление боевыми операциями оставалось в руках великого князя, который приобрел в армии и в стране огромную популярность. Возникали даже толки, что роль великого князя Николая Николаевича в происходящих событиях порождает «бонапартовские настроения» («эта популярность – не на пользу стране и династии», писал, например, в. к. Николай Михайлович). Известную «ревность» испытывала и государыня, не раз упоминавшая в своих письмах государю, что великий князь в своих обращениях к армии и к обществу принимает тон, который приличествует только монарху.
Однако государь был уверен в преданности Верховного главнокомандующего и, пока положение на фронте не стало угрожающим, отклонял все предложения о более активном вмешательстве в руководство военными действиями. Но когда фронт в Галиции был прорван, государь 5 мая приехал в Ставку и оставался там более недели. «Мог ли Я уехать отсюда при таких тяжелых обстоятельствах? – писал он государыне. – Это было бы понято так, что Я избегаю оставаться с армией в серьезные моменты. Бедный Н., рассказывая все это, плакал в моем кабинете и даже спросил Меня, не думаю ли я заменить его более способным человеком… Он все принимался меня благодарить за то, что я остался здесь, потому что мое присутствие успокаивало его лично». В минуту испытания спокойная твердость государя была нравственной поддержкой Верховному главнокомандующему.
Но положение – и на фронте, и в тылу – требовало немедленных мер, выходивших за пределы чисто военных задач. Многие действия Ставки создавали осложнения, отражавшиеся в глубоком тылу. По инициативе начальника штаба ген. Н. Н. Янушкевича было предпринято массовое выселение евреев из Галиции и из прилегающих к фронту русских областей. Штаб установил, что именно среди еврейского населения имелось наибольшее количество неприятельских шпионов, либо доставлявших сведения через фронт или путем сигналов, либо поджидавших прихода неприятеля с готовыми данными о численности и вооружении русских войск. Было весьма правдоподобно, что евреи, особенно в Галиции, больше сочувствовали австро-германской армии, нежели русской. В журнале «Новое Звено» (весной 1915 г.) гр. М. М. Перовский-Петрово-Соловово
