Активную воспитательную работу в отсутствие Спиридрвича развернул в октябре 1909 года в Ялте его заместитель подполковник Мец. По-видимому, крымский воздух и отъезд начальника «благотворно» подействовали на сотрудников Охранной агентуры, и они слегка «расслабились». Мец простил только одного сотрудника за опоздание на пост (он повинился), а остальным раздавал наказания направо и налево: «неприличное поведение» — штраф 3 рубля, разговор на посту — выговор, несвоевременное возвращение в команду из отпуска — штраф 15 рублей, участие в уличном скандале ночью — штраф 15 рублей. В приказе подполковник Мец, в частности, писал: «Чинам Охранной агентуры нет никакой надобности водить компанию с филерами охранного отделения, нравственные качества и дисциплина которых могут служить лишь дурным примером…»
Полковник Спиридович, вернувшись на службу, учинил собственное расследование по поводу мер, принятых его заместителем. На тексте приказа Меца он наложил такую резолюцию: «Взыскание слабо, не соответствует всей системе наказаний, господам офицерам надо поддерживать введенный мною режим, а не расшатывать его. Подполковнику Меду провести дознание, опросив письменно по обоим случаям. Уволить несвоевременно возвратившегося из отпуска». А напротив абзаца приказа, касавшегося дружбы чинов агентуры с филерами охранки, Спиридович строго заметил: «Подобных вещей писать в приказ нельзя!!!» Почему нельзя? Вероятно, потому, что критиковать родственную службу неэтично вообще, а во-вторых, нельзя было забывать, что Спиридович вышел из охранки и до зачисления в Охранную агентуру отдал сыску много лет жизни и сил.
В январе 1910 года Спиридович не давал покоя Мецу и постоянно теребил его по поводу не поданных вовремя контрольных рапортичек, а уже в феврале сообщил в канцелярию дворцового коменданта, что «…подполковник Мец с 24-го сего февраля освобожден мною от занятий», а через четыре дня комендант Дедюлин подписал приказ об откомандировании Меца в распоряжение Отдельного корпуса жандармов. Чувствуется, подполковник, прослужив в агентуре менее года, «не пришелся ко двору», и его просто «скушали».
А чтобы господа офицеры не расслаблялись во время своих летних служебных выездов в Ялту и Ливадию, полковник Спиридович в ноябре 1909 года издал следующее распоряжение:
«1) С 9 ч. утра до 11½ офицеры занимаются в команде.
2) По окончании занятий в команде (11 ½ ч.) один офицер очередной (дежурный. — Б.Г., Б.К.) отправляется в охранный дом в Ливадии, куда обязан прибыть не позже 12 ч. 30 м. и находиться там до возвращения всех Высочайших особ в Ливадийский дворец после предобеденной их прогулки.
3) О каждом заказном выезде Высочайших особ и о каждом их возвращении очередной офицер должен лично по телефону сообщить в канцелярию для доклада мне.
4) После последнего возвращения во дворец… Высочайших Особ очередной офицер сообщает о том по телефону и спросит моих указаний, могущих быть на этот день, и, если таковых не получит, уезжает из охранного дома, подписав предварительно дежурный журнал…
5) Остающийся в Ялте офицер к двум часам дня является за получением приказа для службы в канцелярии, а в 8 ½ часов он принимает в канцелярии обходные, все контрольные рапортички и сведения и делает по результатам их доклад о несении людьми дневной службы».
Вот так!
Естественно, строгость и требовательность полковника, а потом генерала А. И. Спиридовича к своим подчиненным нравились не всем, о чем свидетельствуют сохранившиеся в архивах на него доносы, сделанные дворцовому коменданту В. П. Воейкову в 1915–1916 годах. Приведем выдержки из одного такого доноса, составленного, по всей видимости, нижними чинами Охранной агентуры[217]:
«Мы ведь верные слуги нашего обожаемого Царя Батюшки и, по совести говоря, единственная полезная охрана. Ведь не Герардовские же дубы стоеросовые охраняют царя, они только тянутся, чтобы какую фрельку не пропустить с отданием чести, а видят не дальше своих усов и носа. Об охране они и понятия не знают, а так только — Гоголевские Держи морды… (это в адрес Дворцовой полиции, начальником которой был Б. А. Герарди. — Б. Г., Б. К.). Наши товарищи в Петрограде в Охранной команде, кои лишь охраняют неугрожаемых министров, не только суточные за 5 месяцев получили, но многие получили пособие… У них сейчас самое маленькое для новичков жалованье 55 руб. в месяц, а чуть постарше так 70,80,100 и даже 130 руб. в месяц, а у нас никто и мечтать не смеет про это… И к господам офицерам несправедливое обращение, одни чуть что не голодают и в командировки не ездят, а другие как Невдахов от денег пухнут… Жена его только сплетни по городу про царскую семью распускает, не гнушаясь разговорами даже с прислугами. Наш же славный генерал (Спиридович. — Б. Г., Б. К.) в нем души не чает и всю власть ему передоверил, особенно после своей женитьбы… Вот только на сей счет в генеральских квартирах тысячные переделки по несколько раз в год происходят, да есть ли опись тому имуществу».
В другом письме излагалась жалоба на то, что «квартирных нам дают 5 руб., но на самом деле мы платим 10–12—14 руб., потому что дешевле в Царском Селе квартир не было и не будет… Не дают воспомощитвование за оплату лечения членов семьи агентов, которые лежат на излечении в Дворцовом госпитале… Вновь поступивший Есепов сразу получил не 30 руб., как все новички, а 40 руб., а службы агента не проходил, а услуживает у дочери Спиридовича… А еще с нас подполковник Невдахов стал строго требовать гигиену, угрожая до увольнения. В особенности нас терзает г. Спиридович, зря много наказывает деньгами… Мы будем вынуждены обратиться Выше и до Высочайших Особ».
На работе в Охранной агентуре болели не только нижние чины. Однажды, в марте 1908 года, корью заболел подполковник Шепель. Он был немедленно помещен в карантин и освобожден от службы на 16 дней. Упаси Бог заразить высочайших особ![218] Впрочем, никакие оградительные меры не уберегли Николая II в 1902 году в Ливадии от заболевания тяжелой формой тифа, а всех его детей в феврале — марте 1917 года в Александровском дворце — от кори.
О чинах Охранной агентуры, удостоившихся разговоров высочайших особ
Хранящиеся в архивах «сведения» позволяют нам приподнять завесу над интересной и таинственной темой общения царских охранников с объектами своей служебной деятельности — Николаем II, его супругой Александрой Федоровной, детьми и многочисленными родственниками. Охранявшие августейших особ люди проходили по их жизни главным образом как статисты, как части пейзажа или предметы мебели. В этой связи вспоминается эпизод из кинофильма «Встреча на Эльбе», в котором одно высокопоставленное лицо выходит из самолета и, кивая в сторону стоявшей неподалеку охраны, спрашивает:
— Это что за люди?
— А-а-а, это не люди!
Действительно, не все охраняемые особы считают телохранителей людьми, достойными их высокого внимания. Не все сдают экзамен на испытание властью и с достоинством переносят тяготы ответственности и вытекающие из нее мнимые блага. Некоторые из них — не самые умные и далекие, однако, скоро устают от постоянного барьера, мешающего нормально воспринимать все маленькие прелести жизни, и начиняют срывать свое раздражение на охранниках, тем самым превращая их и без того трудную жизнь в невыносимую. Не самые продвинутые в умственном и культурном отношении деятели находят утешение в «детских шалостях», создавая охране помехи при осуществлении ее служебных обязанностей, обманывая ее и фактически ставя под угрозу собственную безопасность. Лишь малая часть правителей воспринимает охрану как неизбежное зло или как плату за свое высокое положение, и тогда между ними и охранниками может возникнуть нормальный человеческий контакт и даже плодотворное сотрудничество, — прямо скажем, довольно редкий случай.
Надо отметить, что последний Романов и его супруга принадлежали именно к той легкомысленной категории повелителей, которые находили особенное удовольствие в том, чтобы «надуть» охрану и остаться в прекрасном уединении. По воспоминаниям фрейлины А. А. Вырубовой, они тяготились присутствием охраны, считали себя их пленниками и радовались как школьники, когда им удавалось обмануть полицию. Менее известно, что Александра Федоровна предприняла решительную попытку повлиять на вновь назначенного дворцового коменданта В. Н. Воейкова с целью упрощения порядка передвижения охраняемых членов семьи. При этом императрица безосновательно обвинила охрану в прослушивании телефонных разговоров, в регистрации в журналах каждого их шага и грубо интриговала против честного и порядочного начальника Дворцовой полиции полковника Б. А. Терарди, называя его главным «ограничителем ее свободы» и требуя его увольнения.
