точно, кто снабдил вас газовыми «Макаровыми», переделанными под боевые калибра девять, — Марьяна заботливо, как сестра милосердия, поправила на Буркине одеяло. — Скажи мне это без протокола. Видишь, у меня ни блан-ка, ни ручки. А потом на допросе, когда выздоровеешь, снова можешь лапшу вешать, меня это не колышет.
— Как же это? — прищурился Буркин.
— Это совсем по другому делу будет информация, — Марьяна даже снизошла до объяснений. — По делу о двух убийствах. Понял, нет? Лично ты и ваша дуэль у деревни Луково к этому отношения никакого не имеют. Катиться может к такой-то матери, понял?
— Нет, кое-что в этой дуэли нас интересует, — Катя забыла свое обещание не вмешиваться в разговор. — Олег, признайся, из-за кого вы с Мамонтовым поссорились? Из-за Авдюковой Светланы Петровны — ведь так?
Буркин сощурился так, что глаза его стали совсем щелочками.
— Не знаю я никакой Светланы Петровны, — буркнул он. — Вы че?
— Ну брось. Мне Долидзе все рассказал, — Катя махнула рукой. — Мамонтов и то проговорился — мол, из-за женщины стрелялись. Мне надо, чтобы и ты это подтвердил. По-твоему, в каких отношениях Мамонтов со Светланой Петровной?
— Понятия не имею, — Буркин пожал плечами. — И вообще я ни хрена не помню, что было. Бухой я был. Слышали? Бухой!
— Слышали. Уж это мы слышали сто раз, — Марьяна выпрямилась. — Ну? Сколько раз мне повторять? У кого достали стволы? Только без Митинского рынка давай. Митинский рынок не пройдет. Ну, кто вам их продал?
— Слушай… Слушайте вы обе, птицы-синицы, — Буркин окинул их оценивающим взглядом, — что-то не усеку я, куда вы клоните. Но подвох явный. Сказал бы я вам по этому поводу, да вежливость врожденная не позволяет. В общем, не будет у нас торга, девчонки. Не будет разговора.
— Что ж, так сильно в тюрьму хочется? — спросила Марьяна.
— И в тюряге люди живут. Значит, судьба моя это, — Буркин прислушался к радио — эх, кони привередливые! — А вы запомните — я пацанов не продаю. Друзьями не торгую, — он отпихнул Марьяну и решительно потянулся к костылям, стоявшим у изголовья кровати.
— Это Мамонтов ведь пистолеты достал? — в упор спросила Марьяна. — И тебе и себе, да?
Буркин засопел.
— Или он их сам переделал? Нет? Не сам? А у кого же тогда он ими разжился? Не у оружейника ли этого вашего, не у учителя своего Варлама Долидзе?
Катя взглянула на Марьяну — что ж, выводы такие давно витали в воздухе, напрашивались. По логике вещей, по самой простейшей связи логической: есть оружейник-мастер, есть оружие. Кому-то арбалеты, кому-то пистолеты. Рыцарские латы, щиты и мечи — эхма!
— Я друзей не сдаю, — круглая, не осунувшаяся даже от больничного воздуха и рациона физиономия Буркина стала клюквенной. — Вы что, глухие? Не торгую, не продаю. И плевать мне на вашу статью уголовную, на ментовку вашу поганую. Вот костылики свои возьму, и везите меня куда хотите, слова больше не скажу!
— Ой, господи боже, какой же дурак! — простонала Марьяна. — Какой же идиот! Я или закричу сейчас, или же… Валенок чертов! Да пошел ты от меня знаешь куда? Она встала и вышла из палаты. Гнев ли душил ее, смех ли? Катя осталась наедине с Буркиным, его лежачими соседями и затихающими в радиоприемнике «конями».
— Чой-то она? — спросил удивленный Буркин. — Психанула?
— С такими, как ты, психанешь, — Катя остро погрозила ему пальцем. — Ты с ней осторожней смотри. Она, знаешь, месяца не прошло как из «горячей точки».
— Она? — Ее опера здешние стороной обходят, боятся. А ты… А стреляет она знаешь как? Не тебе чета — вот как. В тире тебе надо с малолетками упражняться, а ты на дуэль, — Катя покачала головой. — Ладно, герой иваныч, поправляйся, не кашляй. А в тюрьму не спеши. Там на геройство-то это твое наплевать всем с двадцать пятого этажа. А на парашу садиться хромому неудобно. Не с руки. Так что подлечи сначала свою ножку, а потом ори.
Понял?
— Э, девчонки! — Буркин забыл, кто перед ним, явно забеспокоился. — Эй, чего вы? Я что, не то что-то брякнул? Не то сказанул? Куда вы?
Катя, еле удерживая серьезную мину, вылетела в коридор. Марьяна стояла у окна.
— Все на лице написано, — сказала она. — Вот валенок, а? А туда же еще — противоречить, изворачиваться. А покраснел-то как — как свекла! Я пацанов не продаю, — передразнила она очень похоже. — Болван.
— Жалко его, — вступилась Катя. — Раненый он. Они с Мамонтовым оба какие-то…
— Шизанутые, — Марьяна махнула рукой. — Вот, значит, кого они выгораживают. Газовые стволы в огнестрельные в нашем городишке не кто иной, как этот толстяк, переделывает.
— Долидзе не толстый, просто очень здоровый. С бывшими певцами это бывает, — сказала Катя. — Диафрагму разносит. Слушай, Марьяна, если мы правильно истолковали то, что не сказал нам Буркин, — что же тогда у нас получается, а?
Марьяна обняла ее за плечи.
— Вот тебе и ожидаемый сюрприз, — шепнула она. — Да, тут подумать надо, хорошо подумать, как за этого горца взяться. Только думай не думай, у меня руки связаны. Допрос или обыск — третьего не дано. Допросы эти наши мне осточертели. А санкции на обыск в доме и мастерской Долидзе мне при таком шатком раскладе никто не даст. Так что… думать надо, думать.
— Ты ведь уже знала ответ, когда задавала Буркину вопрос, признайся, — Катя вздохнула. — А насчет сюрприза — я бы не обольщалась. Это, Марьяночка, еще не сюрприз. Это просто следственно-логический сюр. А сюрпризы в таких делах… они не так появляются. Они как кирпичи на голову валятся. — бах!
Марьяна посмотрела вверх. Они шли по больничному коридору.
— Пока горизонт чист, — сказала она.
Глава 27
ЗРЕЛИЩЕ
Орест Григорьевич провел скверную ночь. И сном это не было, и бодрствованием — так, муть лихорадочная, туманная злая бессонница, мысли, грызущие усталый мозг, как докучные мыши, — о прошлом все, о прошлом.
Впервые Орест Григорьевич чувствовал себя дома, где все принадлежало ему и было так знакомо и привычно, как вор. Украсть бы нечто — самое главное, да не под силу. И такая тоска на сердце…
Завтракал он в одиночестве. Нателла Георгиевна из своей спальни не вышла. И он был ей за это даже благодарен. Возился на просторной, европейски оборудованной кухне сам, как умел. Сварил два яйца. Ошпарился горячим паром. Выпил кофе.
Выезжая за ворота на машине, он словно заново разглядывал свой дом. Красный кирпич, толстые стены. Светлые большие окна, второй этаж, солнечные террасы. Сколько денег было во все это вложено. Стройка стоила нервов.
