Искусство и кофе
О кофе говорят, что его приготовление сродни и науке, и колдовству. И тысячи правил, нюансов, тонкостей и суеверий, связанных с ним – лучшее тому подтверждение.
Если варишь кофе в турке – непременно добавь несколько крупинок соли, лучше морской – так и вкус, и аромат станут ярче. Воду следует брать исключительно свежую, потому что кипячёная разбудит в напитке неприятную горечь. Металл, даже серебро, тоже изменяет вкус к худшему, поэтому фарфоровая или стеклянная ложечка станет прекрасным выходом. Пропорции кофе и воды тоже важны – и лучшим вариантом издавна считают соотношение один к четырем. Положишь меньше кофе – и аромат не раскроется в достаточной степени, больше – и появится горьковато-вяжущий вкус.
Специи преображают этот божественный напиток. Свежесть и острота имбиря, пряность мускатного ореха, изысканность корицы, согревающий акцент красного перца и нежность ванили…
Да что там специи и пропорции! Иные знатоки говорят, что даже помешивание кофе по часовой стрелке или против меняют вкус. А другие возражают – мешать напиток при варке и вовсе нельзя.
Кофе – это и наука, и колдовство…
То, что люди издавна называют Искусством.
Порою жизнь преподносит такие сюрпризы, что только диву даёшься. Впрочем, как поговаривала леди Милдред, лучше уж неприятная неожиданность, чем скука и пустота. Раньше я считала так же, но некоторые события, произошедшие нынешним летом, убедили меня в обратном. Приключения хороши тогда, когда не опасны для вас и ваших близких – а тот, кто думает иначе, просто не заглядывал ещё смерти в глаза.
…С тех пор, как Эвани погибла от рук демонопоклонника, прошло уже около двух месяцев. Аксонию накрыла туманами и дождями неласковая осень. Мэдди до сих пор плакала иногда по ночам, а я видела Эвани во сне.
Леди Вайтберри пыталась порекомендовать мне какого-то парикмахера. Но тогда такое предложение показалось не просто неуместным, а… диким, что ли? Немыслимым? Святотатственным?.. Уж не знаю, что подруга увидела в моих глазах, но она осеклась, быстро перевела тему и более к этому разговору не возвращалась.
Эллис запропал на целый месяц. Потом стал появляться – далеко не каждый день, как правило, ближе к полуночи, уставший, частенько промокший насквозь под заунывным и холодным бромлинским дождем. Просил чашку чёрного кофе для согрева, что-нибудь перекусить – и убегал, не успев ни единым словом обмолвиться о своей жизни. Раньше такое поведение меня бы огорчило. Но сейчас я была рада, что расследования и приключения обходят «Старое гнездо» стороной.
В прошлый раз они забрали у меня Эвани; что, если сейчас им приглянулась бы Мадлен? Или Георг с миссис Хат?
Или я сама?
А ещё неожиданно у меня появилось свободное время – впервые, пожалуй, с тех пор, как леди Милдред оставила нас. С деловыми бумагами я научилась управляться едва ли не быстрей мистера Спенсера, в кофейню стала приходить только во второй половине дня… Зато хватало теперь сил и на блистательные приёмы в доме леди Вайтберри, и на пятничные прогулки с леди Клэймор, и на визиты к моей дорогой Абигейл – каждое второе воскресенье.
Вот и сейчас я занималась наиприятнейшим делом – планировала развлечения на следующую неделю. Выбор был нелёгкий.
Во-первых, в годовщину восшествия на престол Его величества Вильгельма Второго Красивого в Королевском театре давали премьеру новой пьесы – «Империя и Император». Разумеется, любому дураку ясно было, какую историю драматург спрятал под изысканным флером марсовийской стилистики. Маркиз Рокпорт любезно прислал мне приглашение на премьеру, однако не хотелось идти туда одной.
Второй вариант представлялся куда более заманчивым. Вчера мне пришло любопытное письмо, и теперь в столе дожидался своего часа конверт из дорогой белой бумаги, запечатанный красным сургучом с оттиском Частной галереи искусств мистера Уэста. К нему прилагалась записка, сделанная торопливым, угловатым почерком:
Леди,
В знак уважения и памяти обо всём, что Вы сделали для меня и для Патрика Мореля, присылаю Вам два приглашения на открытие выставки Эманнуэля Нингена – величайшего художника нашего века. Говорят, что его картины переворачивают душу и ведут её к свету – и даже я, снедаемый профессиональной ревностью, вынужден согласиться с этим.
И вот недавно была обнаружена неизвестная картина Нингена, которую и собирается выставить в своей личной галерее добрый мой друг мистер Уэст. Первый показ пройдет в весьма узком кругу – без назойливых журналистов и глупых напыщенных критиков; придут лишь те, кто открыт Искусству.
Надеюсь, мой скромный подарок будет Вам исключительно приятен.
Навсегда Ваш,
Эрвин Калле
Я склонялась к тому, чтобы отдать второй билет леди Клэймор, ведь уже одна встреча с ней, несомненно, доставила бы мне удовольствие. Но пренебрегать подарком маркиза Рокпорта было бы неразумно в любом случае.
И тут в памяти сам собой всплыл текст последнего письма «с напутствиями», присланного женихом. Угрозы, приказы, попытки манипулировать мною…
Это случилось два месяца назад. Целых два месяца – и с тех пор ни одной весточки, только конверт с приглашением в ложу Рокпортов.
Я рассмеялась.
Кажется, выбор очевиден.
Бромли кутался в густой туман, как престарелая леди – в потрёпанную шаль. С Эйвона тянуло затхлостью и гнилью, обычное дело для этого времени года, отчего-то даже летом река не пахнет так сильно; недаром горожане торопят наступление зимы, когда грязные воды скуёт хрупкий лед. И если за городом осень расцвечивали волшебные краски опадающих листьев, то в самом Бромли преобладал серый цвет – неба, домов и дорог.
Посреди этого бесцветного уныния леди Клэймор была подобна яркой вспышке – блистательная от пряжек на ботинках до золотого лорнета. Чрезмерно пышные по нынешней моде юбки цвета морской волны; бирюзовая накидка с капюшоном, отороченным белым мехом; волосы, которые столичные поэты сравнивали с потоком солнечного света… Даже не верилось, что эта прекрасная леди перешагнула уже давно порог тридцатилетия. Пожалуй, будь она чуть менее равнодушной к светским утехам и не столь увлечённой искусством, то даже первые красавицы высшего общества сразу же растеряли бы всех своих поклонников.
К счастью для бромлинских сердцеедок, Глэдис была слишком умна – и недостаточно тщеславна.
– Виржиния, вы просто не представляете себе всю значимость удивительной находки мистера Уэста. Какая удача, какая редкая удача! – Эти слова я слышала уже не в первый раз с тех пор, как предложила Глэдис поехать вместе на выставку. – Нинген умер необыкновенно рано, ему и тридцати пяти не сравнялось. Он оставил после себя лишь семьдесят девять полотен. Вдумайтесь в это число, Виржиния – как это мало для
