он едва не оступился. Между тем собравшиеся перед галереей ценители искусства оправились от первого удивления и загомонили. Вопросов становилось всё больше. Они сыпались на беднягу Уэста со всех сторон:
– Вы будете делать заявление для газет?
– А галерея закроется?
– Да существовала ли эта картина вообще!
– Мистер Уэст, ответьте! Когда она исчезла?
– Простите, не могу ничего сказать! – мистер Уэст, несчастный, похожий на толстого ворона,заклеванного крикливыми галками, извинился в последний раз и скрылся за дверью. Щёлкнул замок.
Слитный шум множества возмущенных голосов, более подобающий рыночной площади, чем изысканному обществу любителей живописи, кажется, достиг апогея.
– Идемте отсюда, дорогая Виржиния. – Глэдис кинула на закрытые двери последний яростный взгляд сквозь прицел золоченого лорнета. – Что за беспорядок, как в курятнике! Картина пропала, святые Небеса… Нет, здесь определенно что-то не так. Я чувствую это, – развернулась она и, игнорируя Лайзо с зонтом, решительно направилась к автомобилю. – Виржиния, вы не откажетесь от чашечки чая в моей компании? Мне определенно нужно кое-что с вами обсудить. Если не ошибаюсь, у вас были полезные знакомства в Управлении Спокойствия?
Я только вздохнула. Мое «полезное знакомство», выглядевшее, как всегда, весьма помято, буквально только что скрылось в недрах галереи, даже рукой не махнув мне в знак приветствия.
– Да. Были.
– Это прекрасно, – припечатала Глэдис и распахнула дверцу автомобиля. – Просто прекрасно. Могу я просить вас об услуге?
Краем глаза я заметила, что Лайзо улыбается. Похоже, ему эта ситуация представлялась крайне забавной. Чего нельзя было сказать обо мне. Опять придётся связываться с расследованием, чует моё сердце! И это в преддверии приезда маркиза Рокпорта… Как не вовремя!
Однако делать было нечего. Просьбы леди Клэймор оставлять без внимания невозможно. Нет храбрецов, способных на столь героический поступок. По крайней мере, я к ним себя не относила, а потому со вздохом ответила:
– Да, милая Глэдис. Конечно, можете.
Тем же вечером я написала для Эллиса записку, уговаривая себя, что любопытство не порок. К тому же из беседы с детективом можно было бы извлечь и прямую выгоду. Вдруг объявился вор, заинтересованный исключительно в «Островитянках» Нингена? Вряд ли о таком событии объявили бы широкой общественности, но вот Эллис наверняка поведал бы мне кое-какие подробности, да ещё и посоветовал бы что-нибудь путное. И тогда бы я попыталась защитить свою «Островитянку» – например, застраховала бы её на крупную сумму или поместила в банковский сейф. Как говорится, береженье лучше вороженья.
В кофейне же было необыкновенно тихо; едва ли не каждый второй столик оставался свободен. Из завсегдатаев, которым дозволялось являться без записи, не пришел никто, даже миссис Скаровски. Однако около половины девятого на пороге появился Луи ла Рон, пребывающий в весьма приподнятом настроении. Увидев меня, он несказанно удивился:
– Вечер добрый, леди Виржиния! Не ожидал вас увидеть здесь, сказать по правде. Какая неожиданность!
Такое приветствие привело меня в замешательство.
– Добрый вечер. И где же я должна быть, по-вашему? – ответила я с улыбкой, скрывая неловкость.
– Как где? – рассмеялся ла Рон. – Там же, где и большая часть бромлинской знати – в Королевском театре, на премьере «Императора». Неужто вам не прислали приглашения?
Я только плечами пожала.
– Прислали, конечно, однако мне показалось более интересным другое приглашение. А спектакль – всего лишь модное событие, о котором поговорят немного и забудут. Настоящие торжества в честь годовщины восшествия на престол Вильгельма Второго пройдут завтра – традиционная речь Его величества на Эссекской площади утром и, разумеется, бал, – вежливо я указала журналисту на один из столиков. Как-то неприлично беседовать, стоя посреди зала.
– О, да, а на балу буду присутствовать и я – как лучшее перо Бромли, разумеется, – с изрядной долей иронии откликнулся ла Рон, передавая Мадлен свой плащ и усаживаясь на указанное место. – Вот тяжёлая будет ночка – среди платьев, фраков и… э-э… – Он с сомнением оглянулся и добавил уже тише: – …и высокомерных физиономий. Ну, вас я не имею в виду, разумеется…
– Меня там и не будет, – рассмеялась я, не обращая внимания на бестактность журналиста. «Высокомерные», как же! Впрочем, в чём-то он прав – со своей точки зрения; вряд ли аристократы станут любезничать с газетным писакой, пусть и лучшим в Бромли. А вот какая-нибудь пожилая маркиза, посетив бал, вернётся домой и наверняка утрёт скупую слезу: «Ах, какое изысканное общество, как все милы и добры!».
– А почему, если не секрет?
Я помрачнела.
– Со дня смерти леди Милдред и года не минуло, и по неписаным правилам приглашения на протокольные мероприятия присылать мне ещё нельзя. Это было бы неуважением к памяти покойной графини.
– Да пребудет она на Небесах, – скорбно отозвался журналист. Судя по выражению лица, он хотел спросить меня ещё о чем-то, и теперь деликатность боролась с профессиональной беспардонностью. Разумеется, беспардонность победила: – Скажите, а что это за «другое приглашение», которое оказалось заманчивей билета на грандиозную премьеру? Не примите за простое любопытство, конечно…
– Приглашение в галерею Уэста, на открытие новой выставки.
Ла Рон от удивления выронил салфетку, которую как раз собирался расстелить у себя на коленях.
– Вы тоже там были? И слышали знаменательное заявление? Вот проклятье, и я присутствовал, а вас не заметил!
– Вероятно, из-за дождя, – снова улыбнулась я, подумав, что беседа перестаёт мне нравиться и пора бы её аккуратно свернуть. – К слову, у нас появился новый кофейный рецепт. Кофе с жжёной карамелью и свежей мятой – не желаете попробовать? Очень, очень рекомендую.
– Кофе? – ла Рон вздохнул. Он был человеком неглупым и намеки понимать умел. – Сгораю от нетерпения, конечно. Благодарю за совет, леди.
Журналист пробыл в «Старом гнезде» недолго – допил свой кофе и ушел «освещать премьеру». Что там можно «осветить», приехав к самому концу спектакля, я не знала, но от души пожелала ла Рону успеха.
Постепенно разошлись и другие гости. Последними кофейню покинули сёстры Стивенсон, две пожилые леди, в своё время вышедшие замуж за близнецов, за виконта и его брата – в один день, и ровно через год, также в один день, овдовевшие. Мэдди, беззвучно напевая что-то – только губы шевелились, и все – обходила зал, снимая старые скатерти и складывая их в большую корзину. Я тоже бродила между столиков, но не с корзиной, а с записной книжкой и карандашом –
