такая спешка? Ничего хорошего, хорошего вообще не следовало ждать тем, на чьей земле собирались меж собой биться чужаки.
Взяв большие факелы, поехали к месту стычки гонца и нападавших, вдруг кто-то жив и еще можно спасти. Но живых не нашлось, охранников ханского гонца отложили в стороне, а нападавших отдельно. Их узнали, это была банда, орудовавшая в округе с весны. Людям было все равно, кто перед ними, погибших надо похоронить, только по каким законам, кто знает, мусульмане охранники или нет, ведь среди монголов есть всякие…
Было решено отнести всех в одно место, а утром спросить совета у мудрых людей.
Орак в это время мерил одну версту за другой. Сначала травы, данные хозяином караван-сарая, помогли, даже кровь чуть затихла, ему бы остановиться, передохнуть, перевязать получше, но как перевяжешь одной, да еще и левой рукой, он все пытался придерживать тряпицу, чтобы не сползала, но держать поводья и факел одновременно тяжело, потому в какой-то миг рука дрогнула, конь в свою очередь, и без того храпевший от запаха крови и близкого огня, дернулся, факел вылетел, а тряпица сползла. Пришлось останавливаться, чтобы поднять факел, пока поднимал, пока снова садился в седло, тряпица окончательно куда-то делась. Орак махнул рукой: утром остановится и потребует подлечить снова.
Утром на следующей остановке ему снова дали какое-то снадобье, но старик, перевязывавший рану, сокрушенно покачал головой:
– Плохо, надо было вчера перевязать. Крови много потерял, и рана воспалилась. Лежать надо, а не ехать.
Но лежать Орак не мог, понимал, что надо, но не имел права. Он только потребовал себе двух сопровождающих хотя бы до следующего караван-сарая. Дали, но не потому, что требовал, и не потому, что ханский гонец, старик караванщик вздохнул, отправляя с ним двух внуков:
– Не доедет сам, приглядите. Только не до самого Алакамака, опасно, до Отара и возвращайтесь, дальше проводят.
Пожалуй, если бы не эта помощь, вообще не доехал бы, голова, как и все плечо, стала горячей, временами он не совсем понимал, что делает и что происходит. Очень хотелось остановить коня, лечь и больше не вставать, из последних сил Орак держался в седле, почти без памяти вцепившись в поводья.
Они все же останавливались, его чем-то поили, кажется, умывали холодной водой и прикладывали холодную тряпицу к голове, в которой билась одна мысль: доехать и сообщить. Он даже не слишком понимал, что именно должен сообщить, надеясь, что в последний миг вспомнит. Один из новых сопровождавших все же сумел выпытать из Орака его весть, но было непонятно, радоваться ей или нет.
Ночью они спали в небольшой лачуге, попавшейся по пути, потому что до караван-сарая доехать уже не смогли. Но Орак уже не мог сопротивляться и позволил снять себя с коня и уложить на кошму. Его снова поили и прикладывали распаренные травы к распухшему и посиневшему плечу. Он не был хилым, но бешеная скачка, большая потеря крови и сильно воспалившаяся рана сделали свое дело, декханин, в мазанке которого они ночевали, вздохнул:
– Не жилец.
– Ему доехать до Бату-хана надо.
– Тут недалеко, может, и доедет, но не больше.
– Нам нельзя дальше, как его одного вперед пустить?
– Я мальчонку своего отправлю, чтобы не заплутал, проводит до первых отрядов, а там уже сами доставят, видно же, что ханский гонец.
Так и вышло, рано поутру сопровождавшие Орака сыновья хозяина последнего караван-сарая повернули обратно, а его лошадь повел в поводу сынишка декханина. И сам тоже близко подъезжать не стал, завидев конную разведку Батыя, хлопнул лошадь по крупу, чтоб шла вперед, а сам поспешил скрыться, мало ли что, чтобы не обвинили в ранении гонца, хотя было ясно, что ранен не только что.
Орака действительно подхватили воины Батыя, привезли в ставку, он бормотал одно:
– Хану передать… гонец я…
Он смог, из последних сил, но смог, добрался и даже доковылял до ханского шатра…
В ставку хана снова примчался едва живой от скачки гонец. По его виду было ясно, что весть плохая и его самого ждет неминуемая смерть, но измученному воину уже все равно, и он, и лошадь готовы умереть прямо тут, перед ханским шатром. Но сделать этого нельзя, надо сначала передать весть хану.
Гонец упал ниц перед Батыем, тот лишь повел в его сторону глазами:
– Говори.
Сейчас уже не стоило оберегаться от чужих ушей, что бы ни сказал гонец, скрывать этого хану не стоило, теперь все равно.
– Великий хан Гуюк…
Мгновение, всего мгновение длилось время между этим словом и следующим, но каким же бывает длинным мгновение! Батый уже сжал кулак, готовый выкрикнуть, чтобы седлали коней и готовились к битве.
– …умер!
Только сжатый кулак и многолетняя привычка не выдавать своих мыслей помогли хану сдержать вопль радости. Он медленно поднял глаза на гонца:
– Когда? Где? Отчего?
– Два дня назад, не проснулся… В Коялыке. Никто не знает, отчего…
Почему-то мелькнула мысль, что гонец преодолел семидневное расстояние за три дня, из-за этого еле живой, но хан заметил следы крови на халате гонца, видно, тот был серьезно ранен. Его полагалось бы казнить за дурную весть, но Батый только слабо махнул рукой, чтобы удалился. Для кого как, для него эта весть была радостной. А что до гонца, так он и так не жилец, по всему видно, умрет сам из-за того, что потерял много крови.
Так и случилось, гонец едва смог уползти от ханского шатра подальше, чтобы не осквернять его своей смертью.
Некоторое время в шатре стояла тишина. Советники и охрана притихли, не решаясь вымолвить ни слова. Все понимали, что смерть Гуюка для Батыя подарок, но знали и то, что в жизни за все подарки либо приходится платить, либо делать их своими руками. Здесь скорее было второе, потому и сочувствовать хану, горевать из-за траура, и поздравлять его из-за освобождения от страшной угрозы было одинаково опасно.
А у Батыя мелькнула другая мысль: а не обман ли это? Почему гонец один, на него напали и перебили охрану? Или это хитрость? Отправили гонца к Батыю с ложной вестью, а что с гонца возьмешь? Только его никчемную жизнь. Зачем? Чтобы Батый объявил траур и расслабился, а потом вдруг из-за гор конница Гуюка, и все! Этого вполне можно ожидать, тем более если его люди попались охране хана.
Так он сам поступил бы на месте Гуюка, узнай, что тот стоит совсем рядом, готовый к сражению, а его люди пробрались, чтобы убить. «Умер вдруг и неизвестно отчего».
