Читаем без скачивания Сын цирка - Джон Ирвинг

В конце любого фильма об Инспекторе Дхаре актер всегда удаляется от камеры. Фарук почувствовал, что его трогает вид Миллса — то ли потому, что он все больше напоминал ему Джона Д, то ли потому, что Мартин умилял его сам.

Джона Д нигде не было видно. Доктор Дарувалла знал, что обычно актер садился в самолет одним из первых, однако продолжал искать его глазами. С эстетической точки зрения его бы разочаровало, если бы инспектор Дхар и Мартин Миллс встретились в очереди контроля службы безопасности. Сценарист мечтал, чтобы близнецы увиделись только в самолете, идеальный вариант — чтобы они уже сидели на своих местах.

Пока бывший миссионер стоял в очереди, проходил сквозь толпу вперед и затем снова ждал, он выглядел почти нормальным человеком. Что-то патетичес-кое просматривалось в том, что на гавайскую рубашку он надел легкий черный костюм из ткани для тропиков. В Цюрихе ему придется купить нечто более теплое. Внушительная стоимость такой покупки побудила Даруваллу вручить ему несколько сотен швейцарских франков в последнюю минуту, так, чтобы у Мартина не оставалось времени отказаться он денег.

Пока Миллс ожидал в очереди, его привычка закрывать глаза казалась малозаметной, но немного странной. Когда очередь замирала, Мартин прикрывал глаза и улыбался. Когда очередь продвигалась вперед, Мартин двигался вместе с ней с видом отдохнувшего человека. Фарук понимал, что делает этот чудак: он еще раз проверял, есть ли статуя Христа на автомобильной стоянке.

От этих духовных упражнений бывшего иезуита не могла оторвать даже толпа рабочих-индийцев, возвращавшихся их стран Персидского залива. Мать Фарука, Мехер, обычно называла их толпой «возвращенцев из Персии», однако они-то ехали из Кувейта — со связанными по двое или по трое раздутыми от вещей чемоданами, надувными матрацами, с пластиковыми пакетами через плечо, грозившими разорваться от бутылок виски, наручных часов, баночек крема после бритья и карманных калькуляторов. Некоторые даже своровали столовые приборы из салона самолета. Такие рабочие ездили на заработки иногда в Оман, Катар или Дубай.

Во времена Мехер «возвращенцы из Персии» несли в руках золотые слитки или по крайней мере один-два золотых соверена. Фарук предположил, что вряд ли они теперь привозят домой золото, поскольку напиваются уже в самолете. Даже толчки наиболее бесцеремонных «возвращенцев из Персии» не заставили Мартина Миллса открыть глаза и не стерли с его лица улыбку. В его душе царил полный порядок, поскольку Иисус все еще находился на автомобильной стоянке.

Все оставшиеся до отъезда дни доктор будет завидовать ему — когда он закрывал свои глаза, перед его внутренним взором не возникала такая жизнеутверждающая картина. Он не видел ни Иисуса, ни автомобильной стоянки. Он рассказал Джулии, что страдает от сна-наваждения, не повторявшегося со времен его первого отъезда из Индии в Австрию. Старый Ловджи сказал ему, что такой сон обычно видят подростки: когда ты вдруг оказываешься голым в общественном месте. Давным-давно субъективно мыслящий отец Фарука предложил и другую интерпретацию.

— Это — сон нового иммигранта, — объявил он. Сейчас Фарук готов был с ним согласиться. До этого он много раз уезжал из Индии, однако впервые покидал страну, где родился, чувствуя, что это навсегда. Никогда не было у него такой уверенности.

Большую часть своей взрослой жизни он прожил в дискомфорте, особенно в Индии, ощущая, что он не настоящий индиец. Как теперь станет он жить в Торонто, зная, что по-настоящему не ассимилировался там? Доктор — гражданин Канады, но он-то не канадец. Никто лучше Фарука не знал этого. Не канадец и не будет им.

— Иммигранты остаются иммигрантами всю свою жизнь! — сказал старый Ловджи, и это отвратительное высказывание будет всегда преследовать Фарука. Когда кто-либо это утверждает, ты можешь с ним не согласиться, однако такое утверждение уже не забудешь. Некоторые мысли настолько сильно пускают корни в сознание, что обретают облик видимых объектов и настоящих вещей. Например, это оскорбление на расовой почве, а также связанная с ним потеря личного достоинства. И еще многие особенности отношения к нему англосаксонцев в Канаде заставляли Фарука чувствовать себя на периферии общества. Это мог быть просто злой взгляд, угрюмое выражение лица при самом обычном обмене взглядами, это проявлялось в том, как изучали подпись на твоей кредитной карточке, словно она могла не совпасть с твоей подписью. Взгляд того, кто давал тебе сдачу, всегда задерживался на твоей развернутой ладони, потому что она была другого цвета. Это отличие оказывалось почему-то больше, чем то, которое реально существовало у всех как само собой разумеющееся: ведь цвет ладоней у всех отличался от цвета кожи рук. Тогда и напоминало о себе высказывание Ловджи: «Иммигранты остаются иммигрантами всю свою жизнь! ».

Когда в «Большом Королевском цирке» Фарук впервые увидел, как Суман шла вниз головой под куполом, он не мог поверить, что она способна упасть, настолько она была изумительна, а шаги ее точны. Потом как-то он увидел актрису в боковом отделении главного шатра перед выступлением Его удивило, что женщина не разминает свои мускулы, даже не двигает ногами. Она стояла совершенно неподвижно. Решив, что женщина сосредотачивается, Дарувалла не хотел, чтобы Суман заметила его.

Когда Суман повернулась в его сторону, Фарук обнаружил, что она действительно сосредотачивалась, поскольку артистка его не узнала, хотя всегда была с ним приветлива. Женщина смотрела мимо и даже сквозь него. Свежее пятнышко красного цвета на лбу между глазами оказалось немного смазано. Его целостность нарушала едва заметная черточка, но увидев ее, Дарувалла вдруг понял, что Суман смертна. С этого момента Фарук уже знал: она может упасть. После этого он уже никогда не мог расслабиться, пока Суман выполняла свой номер. Если бы когда-либо он узнал, что Суман упала и разбилась, Дарувалла представил бы ее лежащей в грязи с размазанной красной точкой на лбу. Именно такого рода отметиной и стало высказывание Ловджи: «Иммигранты остаются иммигрантами всю свою жизнь! ».

Доктор Дарувалла не мог расстаться с Бомбеем так же быстро, как это сделали близнецы — уходящие на пенсию киноактеры и бывшие миссионеры уезжают из города быстрее хирургов, имеющих плановые операции и выздоравливающих пациентов. Что же касается сценаристов, то и они, как и обычные писатели, должны позаботиться о завершении каких-нибудь незначительных маленьких делишек.

Фарук знал, что ему не поговорить с Мадху. Хорошо, если он свяжется с ней или узнает о состоянии ее здоровья через Вайнода или Дипу. Если бы девочка умерла в цирке, так, как придуманная им Пинки, которую убивает лев, принимающий ее за павлина! Смертью более быстрой, чем гибель, которая ждет Мадху.

У сценариста оставалась очень небольшая надежда на то, что настоящий Ганеша выживет в цирке, не достигнув той степени успеха, которым он наделил Ганешу в своем сценарии. Калека не будет прогуливаться по небу под куполом цирка. Об этом можно только сожалеть. Фарук был бы доволен, если бы настоящий калека стал хорошим помощником повара. Думая об этом, доктор написал дружеское письмо мистеру и миссис Дас в цирк «Большой Голубой Нил». Хотя они никогда не смогут тренировать мальчишку-калеку для акробатических номеров, доктор просил, чтобы инспектор манежа и его жена поощряли Ганешу в стремлении стать хорошим помощником повара Дарувалла написал также мистеру и миссис Бхагван, которые выполняли номер по бросанию ножей, а женщина еще и участвовала в номере под куполом цирка. Быть может, артистка возьмет на себя труд очень мягко развеять глупую идею калеки, мечтающего выполнять номер «Прогулка по небу». Если появится возможность, пусть миссис Бхагван покажет Ганеше, насколько это трудный номер. Пусть он это почувствует, , используя модель устройства, похожего на лестницу, которое висит в ее личной палатке. Он убедится, что не сможет ходить вверх ногами, и при этом не навредить себе.

Оставался еще новый сценарий, Фарук снова вернулся к названию «Рулетка лимузинов». «Бегство из Махараштры» сейчас звучало для него слишком оптимистично. По прошествии даже небольшого времени сценарий показался ему убогим. Весь этот ужас, исходящий от Кислотного человека, и мелодраматичность истории, когда лев нападает на звезду цирка — невинную маленькую девочку… Фарук боялся, что сценарий повторяет драму «Гранд Гуигнол», бывшую основой истории об Инспекторе Дхаре. Может быть, сценарист и не отошел от своего старого жанра, как ему вначале показалось.

Тем не менее Фарук не мог согласиться со многими печатными обзорами, которые высказывали о нем такое мнение. Его называли писателем, прибегающим к помощи богов и машин, которые бы вытащили его из трясины сюжета. Настоящая жизнь и является тем хаосом, в котором они действуют. Так думал Дарувалла. Посмотрите, как он свел вместе Дхара и его брата-близнеца. Кто-то ведь должен был это сделать! А разве не он вспомнил о сверкающей вещичке, которую испражнявшаяся ворона держала в клюве, а затем потеряла? Это и был мир, где действовали боги и машины!