Оккупанты пока не видели Олю, и она из-за деревьев успела рассмотреть их лица. Они были желтыми, обросшими и опухшими.
И тут один из немцев заметил девочку, вскинул автомат.
— Партизан! — закричал он.
«Пуганые, значит, — подумала Оля и спокойно пошла дальше. — Дал бы мне дядя Матвей не ракетницу, а автомат!..»
Новый окрик заставил ее обернуться.
— Партизан есть? — подошел к ней вплотную немец, обвязанный шелковой голубой косынкой.
— Нету, нету! — ответила она, отворачиваясь, и шагнула к дому.
Немцы пошли за ней, держа автоматы наготове. Вдруг Оля почувствовала, что ее держат за воротник тулупа. Она резко повернулась, рассыпая сено. Немец отдернул руку, но сейчас же взялся за полу тулупа.
— Шуба… О! Шуба, — прищелкнул он языком, внимательно рассматривая тулуп. Потом бесцеремонно принялся поворачивать Олю то вправо, то влево.
Оля рванулась, выдернула полу из цепких рук и побежала в хлев. Гитлеровцы, не опуская автоматов, поспешили за ней. Бросив охапку сена козе, девочка хотела пойти в дом. Но они отпустили ее не сразу. Увидев козу, наперебой заговорили:
— Свинья есть? Кура есть?
Немцы заглянули в обе двери пристройки, разыскивая поросенка или кур, но ничего не нашли.
— Нету! — развела девочка руками перед оккупантами.
Тут один из них взял козу за рог и начал крутить ей голову. Другой пренебрежительно указал на козу пальцем, провел рукой по своему животу, что-то сказал и заключил:
— Ррр!
Все засмеялись.
Оля сообразила: немец сказал, что от козьего мяса у него урчит в кишках. Остальные, видимо, думали так же. И девочка успокоилась, собралась уходить из хлева. Но у того, который все еще держал козий рог, вдруг изменилось выражение лица. Он произнес несколько слов и вынул большой нож или кинжал. Остальные немцы согласно закивали.
Оля сразу поняла, что они затевают. Она схватила ведерко и начала доить козу, повторяя: «Зи ист кранк, кранк!»
Оккупанты недоверчиво переглянулись. Девочка, набрав немного молока, отошла в угол и выплеснула его в навоз. Для большей убедительности она ткнула в себя пальцем, показала на вылитое молоко и сказала:
— Вир нихт тринкен, зи ист кранк![3]
Немец брезгливо отдернул руку от Катькиного рога, вытер ладонь о шинель и спрятал нож. Оккупанты ушли, а Оля задержалась у Катьки, обхватила ее за шею, поцеловала в нос и глаз и прошептала:
— Мы спаслись, они поверили!
Оля вернулась в комнату. Немцы с автоматами наготове внимательно осматривали больную женщину, детей. И, убедившись, что партизан нет, захлопнули дверь. Почти сразу же загремела заслонка русской печки, а потом и противень, на котором лежали полусырые лепешки.
Оля, все еще в тулупе, волочившемся по полу, стремительно вбежала в кухню. Евдокия Павловна не успела ее удержать.
— Сырые, сырые! — кричала Оля.
Но гитлеровцы уже шарили по противню. Оля смахнула лепешки в подол своего платья и, отскочив от печки, кинулась обратно — к маме и сестренке.
Немцы жадно хватали оставшиеся недопеченные лепешки, толкаясь и ругаясь.
— Оля! — прошептала мать. — Что ты делаешь? Ведь они тебя убьют!
Девочка высыпала лепешки, тщательно укрыла их одеялом, потом, быстро сбросив тулуп, спрятала его под подушками.
— Напрасно беспокоишься, мама. Ничего не будет.
Остаток дня был тревожным. Гитлеровцы растопили чугунную «буржуйку» в столовой до того, что она стала красной, того и гляди, загорится дом! Фашисты варили картошку, потом пили и горланили свои песни. Затихли они поздним вечером, только тогда Евдокия Павловна и девочки заснули.
…Рано утром Оля проснулась от того, что ее трясли за плечо.
— Ты слышишь, — испуганно шептала мать, — кого-то задержали. На рассвете привели. Должно быть, шел рано.
Оля встала, на цыпочках пошла к двери.
— Куда? Не ходи, доченька. Не ходи!
— Я из кухни посмотрю, мамочка. Я очень осторожно. — И Оля тихонько вышла.
Спрятавшись за узенькой фанерной перегородкой, девочка старалась увидеть и понять, что происходит в столовой. На полу лицом вниз лежал мужчина в измятом коричневом пальто. Шапки на его голове не было, и светло-русые волосы рассыпались по грязным половицам.
На лавке и на табуретках молча сидели пехотинцы в зеленых шинелях. На одном из них Оля увидела меховую шапку (очень знакомая шапка!), снятую, наверное, с задержанного. Но вот один из гитлеровцев встал, бросил горящую сигарету пленному на руку (тот даже не пошевелился), подошел поближе и подошвой брезентового сапога повернул его голову.
— Партизан! — прошипел он.
Оля замерла, дыхание у нее прервалось — она узнала дядю Матвея.
Но как он был избит! Под головой — лужа крови, лицо в ссадинах и синяках. Как же он попался? Дядя Матвей, дядя Матвей…
Оля всхлипнула. Первым заметил ее немец, на котором была шапка дяди Матвея.
— Комм! Шнель! Идить здесь! — скомандовал он. Оля вытерла слезы, подошла.
Он сунул ей документы и приказал объяснить, кто этот человек.
Руки девочки дрожали. Она стояла теперь рядом с пленным, хорошо видела его лицо, голову, безвольные раскинутые руки; слышала хриплое, простуженное дыхание. «Это кашель, наверное, его выдал», — подумала она и тихо проговорила:
— Рабочий. Простой рабочий из пекарни.
— Вас, вас? — спросил немец.
— Рабочий из пекарни! — громко повторила девочка. Немцы не понимали. Оля мучительно вспоминала немецкое слово «пекарня», но так и не вспомнила.
— Арбейтер. Махт дас брот[4], — лепетала она, растерявшись и дрожа.
Гитлеровцы быстро затараторили.
— Все рабочие — партизаны! — поняла Оля одну фразу.
И немцы, как по сигналу, бросились к пленному и снова начали его бить. В этот момент дверь с террасы открылась, и вошел еще один гитлеровец, с узкой полосочкой на погонах.
— Вас ист лос[5], Ганс? — спросил он того самого, на ком была шапка дяди Матвея.
— Он не партизан! — закричала Оля и с поднятыми руками бросилась к этому, с лычками. — Он пекарь!
Чьи-то жестокие пальцы больно стиснули ее плечо и отбросили в сторону. Она ударилась локтем о стену и поневоле села на лавку.
— Генуг![6] — скомандовал немец с полоской на погонах.
Все отступили от пекаря. Дядя Матвей за все время ни разу не охнул, только дыхание его стало частым, прерывистым и еще более хриплым.
— Ду, комм мит![7] — продолжал гитлеровец и наклонился к лежащему.
Двое подняли пленного и поволокли его к двери. Дядя Матвей сначала с трудом передвигал ноги. Потом вдруг выпрямился во весь свой высокий рост и посмотрел на Олю. Глаз его почти не было видно — все лицо в синяках. И все-таки она догадалась, что он узнал ее.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
