7 мая 1874 года:
"Дорогой, дорогой и любимый мой. Разлука, которой я боялась, как несчастья, уже свершилась!.. Сердце мое полно грустных предчувствий. Нас разделил этаж, - словно сломали мост между нашими сердцами. С нынешнего вечера всякая близость между нами прекращается... Я стараюсь ободрить себя той мыслью, что хоть я и лишаюсь счастья, зато возле тебя будут твои милые внучата..."
Разумеется, она возлагала ответственность за все свои беды на "холодные и эгоистические требования вдовы Шарля Гюго". Уже прошлым летом Жюльетта Друэ, покидая Гернси и отправляясь в Париж на улицу Пигаль, взывала: "Помолимся вместе о том, чтобы мир, единение и счастье вновь воцарились в вашей семье и уже никогда ее не покидали..." Она писала своему Виктору, что он постоянно "был жертвой глубокой неблагодарности своих домашних... Вдова Шарля окружена дурными людьми, которые дают ей дурные советы, и, сама того не ведая, находится под дурным влиянием твоих врагов...". Но Гюго был полон добрых чувств к Алисе, молодой и миловидной женщине.
Квартира занимала четвертый и пятый этажи. Гюго поднимался по лестнице, нисколько не задыхаясь. Зрение его и в эти годы было как у молодого человека, а когда у него впервые в жизни заболели зубы, он очень удивился. "Что это такое?" - спросил он. Каждый вечер он принимал за столом двенадцать или четырнадцать человек гостей (число тринадцать по-прежнему внушало ему непреодолимый страх). Он любил собирать вокруг себя приятных женщин, целовал им ручки, оказывал им всяческое внимание. Он встречал гостей стоя, в галстуке "лавальер" белого или черного шелка, заправленном под острые кончики отложного воротничка. За" столом госпожа Друэ сидела по правую руку от него, бледная как полотно, но одетая "с несколько театральной и старомодной элегантностью" в черное бархатное платье, отделанное старинными кружевами гипюр. Меню почти всегда было одинаковое, так как Гюго не любил в этом перемен: рыба тюрбо под соусом со взбитыми сливками или омар; жаркое; паштет из гусиной печенки; мороженое. Хозяин дома по-прежнему ел с завидным аппетитом. После обеда переходили в красную гостиную. Госпожа Друэ тихонько дремала, "прекрасные седые волосы обрамляли ее тонкое лицо, как два крыла голубки, - вспоминает жена Альфонса Доде, - а банты на бархатном корсаже чуть-чуть шевелились от неслышного, какого-то смиренного дыхания этой уснувшей старушки..."
Бедняжка Жюльетта все еще защищала свою долгую любовь, но адский хоровод продолжался.
Жюльетта - Виктору Гюго, 13 января 1874 года:
"Я провожала вас взглядом до поворота улицы, как делала это прежде. Но вы-то, вы ни разу не обернулись, не подали мне ласкового знака, как в прежние времена. Что это доказывает??? Пусть уж лучше не будет ответа на три моих вопросительных знака, похожих на бумажных петушков. Независимо от меня и от наших отношений я полагаю, что тебе следовало бы мало-помалу избавиться от охотниц за мужчинами и их кошельками, от этих потаскушек, которые бродят вокруг тебя, как ненасытные сучки..."
В качестве эпиграфа к одному из своих писем она взяла слова Вольтера: "Кто сердцем пылок не по возрасту - все беды старости познает".
Однако ж ее возлюбленный ежедневно садился в омнибус "Батиньоль Ботанический сад", желая, как он говорил, "насладиться одиночеством среди толпы", а на самом деле для того, чтобы навестить Бланш. Но Жюльетта в то время ревновала его к Жюдит Готье. Гюго, обещавший теперь если не хранить верность, то по крайней мере быть откровенным, показал ей стихи, посвященные "Госпоже Ж...", белоснежной красавице: "Nivea non frigida" [белоснежная, но не холодная (лат.)]. Жестокая честность. И все-таки Жюльетта предпочитала иметь соперницей прославленную красавицу, дочь поэта и жену поэта, а не какую-то безвестную Бланш. Она сказала Виктору Гюго, что не хочет связывать его свободу и не будет "противиться соединению" поэта "с его прекрасной вдохновительницей". Он клялся, что тут его влечение останется чисто платоническим. Оно уже давно не было безгрешным, да, впрочем, Жюльетта отвечала Гюго, что вожделение - это уже свершившаяся в душе неверность. В утешение Жюльетте он послал ей стихи - такие же прекрасные, как те, которые он преподнес Жюдит; свой дар Жюльетте он назвал "Бессмертной".
Ужель, о светоч мой, незыблемый и вечный,
Смутил вас светлячок, мгновенный, быстротечный?
Бояться ль неземной божественной красе
Земной красы? О нет! Созданья эти все
Как вешние цветы, они столь эфемерны!
Их краски, аромат - непрочны и неверны.
Погожий майский день им жизнь подарит вдруг,
Глаз радуют они, расцвечивая луг,
Но несколько лишь дней, - и нет уж их в помине.
Не подобает вам, владычице, богине,
К ним ревновать! О нет! Такая мысль смешна.
Свет дней моих - лишь вы! Любовь - лишь ты одна!..
Так будь спокойна. Нет причины для тревоги.
Победно царствуя в лазоревом чертоге,
Ты солнцем чувств моих владеешь навсегда,
И если беглый луч коснется иногда
Смиренного цветка, - в том нет тебе угрозы.
Небесная звезда, тебе ль страшиться розы?
[Виктор Гюго, "Бессмертной" ("Все струны лиры")]
Жюльетта была "поражена, взволнована до глубины души, и все же почувствовала боль, словно какое-то острие насквозь пронизало мне сердце", - добавила она. Да если б похождения ее престарелого возлюбленного давали ему счастье! Но ведь этого не было.
Жюльетта - Виктору:
"Ты любишь романчики, какие бы они ни были, даже случайные. А ведь потом приходит отвращение, неприятности в твоей жизни и терзания моего сердца... Сколько ты ни бросай и свое и мое счастье в эту бочку Данаид, никогда тебе не наполнить ее достаточно, чтобы найти хоть каплю такого наслаждения, которым ты жаждешь упиться. Ты несчастлив, мой бедненький, чересчур любимый мой, и я не более счастлива, чем ты. Ты страдаешь от жгучей язвы влечения к женщинам, и она все разрастается, потому что у тебя не хватает мужества прижечь ее раз и навсегда. А я страдаю оттого, что слишком тебя люблю. Оба мы с тобою страдаем неисцелимым недугом. Увы!.."
И действительно, и у него и у нее это было болезнью чувства и воли.
Но эротический бред не затрагивал утренних часов, посвященных работе. С самого рассвета соседи видели Гюго в его "берлоге", где он работал, стоя за конторкой, в красной куртке и в серой крылатке. Вечером в окружении друзей он был, как говорит Флобер, "обворожительным". Эдмон Гонкур, обедавший на улице Клиши 27 декабря 1875 года, вспоминает, что Гюго был в сюртуке с бархатным воротником, при свободно повязанном галстуке из белого фуляра; он рассказывает, как поэт опустился на диван и стал говорить о роли примирителя, которую он впредь хочет играть. Обед походил на угощение, которое "деревенский священник устраивает своему епископу". За столом были супруги Банвиль, Сен-Виктор, Даллоз, Жюльетта Друэ, Алиса Гюго, "прелестная, улыбающаяся, в черном кружевном платье с пышными складками... ее бесенок дочка и кроткий сынишка с бархатными глазами". Под низким потолком столовой газовая лампа обдает "таким жаром, что плавятся мозги" у приглашенных гостей. Алиса, тяготясь духотой, выражает недовольство, но Гюго преспокойно продолжает пить шампанское и беседовать, обаятельный, красноречивыми равнодушный к ощущениям других. После обеда он читал гостям свои стихи.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
