class="p1">Вторая вещь сложнее, но и интереснее. Мы при рассмотрении этого суждения говорили об одном и том же иероглифе
ши («жертвоприношение»). Но полный аналог его смысловой трансформации содержится в примере В. М. Крюкова, касающемся
Сяо. «Конфуцианское»
Сяо простолюдинов – это известная «сыновняя почтительность», но в более раннее время, в аристократической среде – это уже совсем другое, причем, располагающееся по своему значению гораздо ближе к «жертвоприношению». Для Конфуция, но не для «конфуцианцев», это
Сяо стояло гораздо ближе к чжоускому пониманию, чем к светскому (впоследствии – «конфуцианскому»). То же самое можно сказать об иероглифе
ши-«жертвоприношение». Уже почти для всех современников Конфуция это была «служба», причем, государственная, а у самого Конфуция – не так.
Весь ритуал дарения Раннего Чжоу имел в своем основании процедуру «передачи Дэ» от вана к подчиненному, к аристократу. Путь этот был найден опытно, еще во времена Вэнь-вана, поэтому он и получил такое мощное развитие впоследствии. Но получение Дэ влечет за собой – пусть и не для всех подряд – возможность становления человеком-Вэнь. Сам ван не рассматривал такое дарение в качестве своего «личного подарка» подчиненному. Это был узаконенный предками установившийся ритуал, в котором Сын Неба играл роль простого «передатчика» Дэ от «предков верха» к своим подчиненным. И тем самым все они были связаны, а точнее, вовлечены в единый духовный процесс. Ван знал сызмальства, что именно на этой духовной связи держится вся Поднебесная, его личное благополучие, благополучие его семьи и всего народа. Он обязан был сохранять в чистоте «мандат Неба». А без личного нравственного совершенства такое невозможно.
А что подчиненные? Тот, кто знает опытно, что́ это такое – «переливающаяся через край благодать-Дэ», – кто знает, что лучше, счастливее, радостнее, небеснее и чище этого «гносиса» нет, – тот может оценить и ту степень благодарности, которую испытывал такой аристократ к ее зримому «источнику» или «сосуду» – к вану. И за такой небесный дар вовсе не достаточно было отлить самый прекрасный в мире драгоценный сосуд с благодарственными инскрипциями, напоминающими новое рождение человека во Вселенную. Такой человек будет всю свою жизнь верой и правдой «служить» этому вану. Служить не за деньги, а «служить» так, как будто он совершает «жертвоприношение» Сыну Бога. Это и есть иероглиф ши – «жертвоприношение». Исходный смысл его именно таков.
«Насмешка судьбы» заключалась в том, что для самого Конфуция это древнее Дэ, ритуал его передачи подчиненным (в Лунь юе присутствуют суждения, из которых видно, что Конфуций пытался эту процедуру «дарения» как-то реанимировать или возродить при общении со своими учениками), становление Вэнь – все это существовало реально, т. к. он знал это своим сердцем. Он был человеком Западного Чжоу. А для всех остальных – и «ритуал», и «добродетель» (Дэ), и «Сын Неба», и «культура» (Вэнь), и «верность» чжун – все это было только пустым сотрясением воздуха, – это было уже не «иероглифами-картинками», а почти нашими европейскими «буковками». Со всеми вытекающими из этого последствиями. Можно врать, можно хитрить, можно грабить слабого и т. д. Фактически – наше время. «Власть тьмы», как назвал его Христос.
Приблизительно то же самое происходило и происходит сейчас с подлинной евангельской проповедью, с одной стороны, – и всем остальным миром, который этого Христа якобы искренне почитает – с другой. Без стыда и без совести…
Суждение 3.20
3.20. Почтенный (цзы) сказал (юэ): «[Стихи] “Охота рыбного орла (гуань цзюй)” [проникнуты] гармонией (лэ, т.ж. «согласие») [в отношениях жениха к невесте], но (эр) [в то же самое время они] лишены (бу, т.ж. отрицание «не») чувства похоти (инь, т.ж. «разврат», «блуд», «непристойность»). [Они проникнуты] грустью (ай, т.ж. «скорбь», «печаль»), но (эр) [при этом] не (бу) [приносят] душевных мук (шан, т.ж. «рана», «травма», «страдание»)».
Это суждение относится к тем редким, которые не несут в себе прямого назидания, но исследуя которые можно проникнуть в глубины внутреннего мира самого Конфуция. И удивительно то, что исследователи Лунь юя – по крайней мере, у нас в России – обходят его своим вниманием, ограничиваясь цитатой первого четверостишия этого стиха.
И действительно, можно ли понять то, о чем говорит Конфуций, не зная того материала, который он обсуждает? Нет, нельзя. Поэтому приведем это стихотворение полностью. Оно входит в Книгу стихов (Ши цзин), которую, по преданию, комплектовал и редактировал сам Конфуций. Важность этого стихотворения несомненна по той причине, что именно оно открывает всю эту Книгу, т. е. является первым в Ши цзин. В России существует единственный перевод Ши цзин на русский язык – А. Штукина, правда, перевод прекрасный и профессиональный, – с учетом всей «неадекватности» вэньяня для всех тех, кто стремиться к передаче его на каком-то европейском языке. Приведем этот перевод.
Нравы царств
Песни царства Чжоу и стран, лежащих к югу от него
Встреча невесты (I. I 1)
Утки, я слышу, кричат на реке предо мной,
Селезень с уткой слетелись на остров речной…
Тихая, скромная, милая девушка ты,
Будешь супругу ты доброй, согласной женой.
То коротки здесь, то длинны кувшинок листы,
Справа и слева кувшинки, срываю я их…
Тихая, скромная, милая девушка ты.
Спит иль проснется – к невесте стремится жених.
К ней он стремится – ему недоступна она,
Спит или проснется – душа его думой полна;
Долго тоскует он, долго вздыхает о ней,
Вертится долго на ложе в томленье без сна.
То коротки здесь, то длинны кувшинок листы.
Справа и слева мы их соберем до конца…
Тихая, скромная, милая девушка ты,
С цитрой и гуслями встретим тебя у крыльца.
То коротки здесь, то длинны кувшинок листы,
Мы разберем их, разложим их в дар пред тобой.
Тихая, скромная, милая девушка ты…
Бьем в барабан мы и в колокол – радостный бой.
Мы не будем сейчас подробно разбирать все стихотворение – доверимся в его понимании той оценке, которую дал ему Конфуций. Однако первое четверостишие безусловно заслуживает нашего особого внимания, в том числе потому, что читатель вводится в заблуждение различными переводами его названия, например, «Селезень с уткой» или «Крики чаек», или какое-то таинственное «Гуань», оставленное без перевода. Приведем это четверостишие в уже привычной для читателя фонетической записи «пиньинь», преобразованной в систему Палладия:
