Читаем без скачивания Полное собрание сочинений и писем в тридцати томах. Сочинения т 4-7 - Антон Чехов

{05454}

счет харьковской гостиницы "Бель-Вю", пензенской Варенцова, таганрогской "Европейской", саратовской "Столичной", оренбургской "Европейской", тамбовской "Гранд-Отель", архангельской "Золотой якорь" и так далее! Вот! Тридцать шесть городов! И что же?! Не проходило ни одного дня в моей жизни, чтобы я не падал жертвою гнусной интриги. Такой переход в речи Тигрова не может показаться странным: существует закон природы, по которому русский актер, говоря даже о погоде, не может умолчать об интригах... - Всякий, кто мог, расставлял передо мной сети ехидства и иезуитизма! - продолжал трагик, сердито вращая глазами. - Я все выскажу! Пусть волосы ваши станут дыбом, пусть кровь замерзнет в жилах и дрогнут стены, но истина пусть идет наружу! Ничего не боюсь! Но истина не успела выйти наружу, так как отворилась дверь и в залу вошел антрепренер Фениксов-Диамантов, высокий, тощий человек с лицом отставного стряпчего и с большими кусками ваты в ушах. Вошел он, как входят вообще все российские антрепренеры: семеня ножками, потирая руки и пугливо озираясь назад, словно только что крал кур или получил хорошую встрепку от жены. Как и все антрепренеры, он имел озябший и виноватый вид, говорил противным, заискивающим тенорком и каждую минуту давал впечатление человека, куда-то спешащего и что-то забывшего. - Здравствуй, Василиск Африканыч, - быстро заговорил он, подходя к юбиляру. - Поздравляю тебя, голубчик... Ох, замучился! Ну, дай тебе бог, понимаешь... Ведь я тебя пятнадцать лет знаю! Ведь я тебя помню, когда ты еще у Милославского служил! Ох, забегался совсем. Диамантов пугливо огляделся и, потирая руки, сел за стол. - Сейчас у городского головы был, - продолжал он, подозрительно оглядывая тарелки. - Приглашал меня к чаю, да я отказался... Просто замучился, бегаючи! В подписке на обед я, кажется, не участвовал, а все-таки я... водки выпью. - Продолжай, продолжай! - замахали руками актеры, обращаясь к юбиляру. Тигров еще больше нахмурился и заговорил:

{05455}

- Ежели, господа, кому-нибудь мои слова не понравились, тот пусть выходит, но я привык правду резать и... и никакого чёрта не боюсь... Никто не смеет мне запретить говорить... Да... Что хочу, то и гово... говорю... Я свободен! - Ну и говори! - Я вообще желаю вам сказать, что в последние годы сценическое искусство па... пало... А почему? А потому, что оно попало в руки... (трагик сделал зверское лицо и продолжал шипящим полушёпотом)... попало в руки гнусных кулаков, презренных рррабов, погрязших в копейках, палачей искусства, созданных, чтоб пресмыкаться, а не главенствовать в храме муз! Да-а! - Постой, постой, - перебил его Диамантов, накладывая себе в тарелку гуся с капустой. - Совсем не то! Искусство, действительно, пало, но почему? Потому что изменились взгляды! Теперь принято требовать для сцены жизненность. Мамочка моя, для сцены не нужна жизненность! Пропади она, жизненность! Ее ты увидишь везде: и в трактире, и дома, и на базаре, но для театра ты давай экспрессию! Тут экспрессия нужна! - Кой чёрт экспрессия! Нужно, чтоб жуликов да прохвостов поменьше было, а не экспрессия! Чёрт ли в ней, в экспрессии, если актеры по целым месяцам жалованья не получают! - Вот видишь, какой ты! - вздохнул антрепренер, делая плачущее лицо. - Всегда ты норовишь сказать какую-нибудь колкость! И к чему эти намеки, полуслова? Говорил бы прямо, в глаза... Впрочем, мне некогда, я ведь на минутку забежал... Мне еще в типографию сбегать нужно... Диамантов вскочил, помялся около стола, тоскливо покосился на гуся и, отдав общий поклон, засеменил к выходу. - А креслице-то вы из театра взяли! - сказал он, подойдя к двери и указывая на кресло, на котором сидел юбиляр. - Не забудьте назад принести, а то "Гамлета" придется играть, и Клавдию не на чем сидеть будет. Доброго здоровья! По его уходе юбиляр надулся. - Так порядочные люди не делают, - заворчал он. - Это подло с вашей стороны... Отчего вы меня не поддержали? Я хотел этого собаку вдрызг разбить...

{05456}

Когда после десерта дамы распрощались и уехали, юбиляр совсем раскис и стал неприлично браниться. Винные бутылки были уже пусты, а потому актеры опять начали с водки. Со всех концов стола посыпались анекдоты, а когда запас анекдотов иссяк, начались воспоминания о пережитом. Эти воспоминания всегда служат лучшим украшением актерских компаний. Русский актер бесконечно симпатичен, когда бывает искренен и вместо того, чтобы говорить вздор об интригах, падении искусства, пристрастии печати и проч., повествует о виденном и слышанном... Иногда достаточно бывает выслушать какого-нибудь захудалого, испитого комика, вспоминающего былое, чтобы в вашем воображении вырос один из привлекательнейших, поэтических образов, образ человека легкомысленного до могилы, взбалмошного, часто порочного, но неутомимого в своих скитаниях, выносливого, как камень, бурного, беспокойного, верующего и всегда несчастного, своею широкою натурой, беззаботностью и небудничным образом жизни напоминающего былых богатырей... Достаточно послушать воспоминаний, чтобы простить рассказчику все его прегрешения, вольные и невольные, увлечься и позавидовать. В часу десятом обедающие стали расплачиваться за обед, что, конечно, не обошлось без длинных разговоров и вызова хозяина гостиницы. Так как рано еще было спать, из "Карса" все актеры отправились в "Грузию", где играли на биллиарде и пили пиво. - Господа, шампанского! - разошелся юбиляр. - Сегодня же... желаю пить шампанское! Угощаю всех! Но шампанского не пришлось пить, так как у трагика в карманах не нашлось ни копейки. - Грриша! - бормотал он, выходя из "Грузии" с Борщовым и Виоланским. - Нам бы еще в "Пррагу" съездить... Рано еще спать! Где бы пять целковых достать? Актеры остановились и начали думать. - Знаешь что? - надумал Виоланский. - Снесем-ка Дергачову альбом! На кой чёрт он тебе сдался? Ей-богу! Даст три целковых - и будет с нас! Юбиляр согласился, и через четверть часа трое путников уже стучались в ворота Дергачова.

{05457}

КТО ВИНОВАТ? Мой дядя Петр Демьяныч, сухой, желчный коллежский советник, очень похожий на несвежего копченого сига, в которого воткнута палка, как-то, собираясь в гимназию, где он преподавал латинский язык, заметил, что переплет его синтаксиса изъеден мышами. - Послушай, Прасковья, - сказал он, входя в кухню и обращаясь к кухарке. - Откуда это у нас мыши завелись? Помилуй, вчера цилиндр погрызли, сегодня синтаксис обезобразили... Этак, пожалуй, начнут одежу есть! - А что ж мне делать? Не я их завела! - ответила Прасковья. - Надо же что-нибудь сделать! Кошку бы ты завела, что ли... - Кошка есть; да куда она годится? И Прасковья указала на угол, где около веника, свернувшись калачиком, дремал худой, как щепка, белый котенок. - Отчего же он не годится? - спросил Петр Демьяныч. - Молодой еще и глупый. Почитай, ему еще и двух месяцев нет. - Гм... Так его приучать надо! Чем так лежать, он лучше бы приучался. Сказавши это, Петр Демьяныч озабоченно вздохнул и вышел из кухни. Котенок приподнял голову, лениво поглядел ему вслед и опять закрыл глаза. Котенок не спал и думал. О чем? Не знакомый с действительной жизнью, не имея никакого запаса впечатлений, он мог мыслить только инстинктивно и рисовать себе жизнь по тем представлениям, которые получил в наследство вместе с плотью и кровью от своих прародителей тигров (зри Дарвина). Мысли его имели характер дремотных грез. Его кошачье воображение рисовало

{05458}

нечто вроде Аравийской пустыни, по которой носились тени, очень похожие на Прасковью, печку, на веник. Среди теней вдруг появлялось блюдечко с молоком; у блюдечка вырастали лапки, оно начинало двигаться и выказывать поползновение к бегству; котенок делал прыжок и, замирая от кровожадного сладострастия, вонзал в него когти... Когда блюдечко исчезало в тумане, появлялся кусок мяса, оброненный Прасковьей; мясо с трусливым писком бежало куда-то в сторону, но котенок делал прыжок и вонзал когти... Всё, что ни мерещилось молодому мечтателю, имело своим исходным пунктом прыжки, когти и зубы... Чужая душа - потемки, а кошачья и подавно, но насколько только что описанные картины близки к истине, видно из следующего факта: предаваясь дремотным грезам, котенок вдруг вскочил, поглядел сверкающими глазами на Прасковью, взъерошил шерсть и, сделав прыжок, вонзил когти в кухаркин подол. Очевидно, он родился мышеловом, вполне достойным своих кровожадных предков. Судьба предназначала его быть грозою подвалов, кладовых и закромов, и если б не воспитание... Впрочем, не будем забегать вперед. Возвращаясь из гимназии, Петр Демьяныч зашел в мелочную лавку и купил за пятиалтынный мышеловку. За обедом он нацепил на крючок кусочек котлеты и поставил западню под диван, где сваливались ученические упражнения, употреблявшиеся Прасковьей на хозяйственные надобности. Ровно в шесть часов вечера, когда почтенный латинист сидел за столом и поправлял ученические тетрадки, под диваном вдруг раздалось "хлоп!", и такое громкое, что мой дядюшка вздрогнул и выронил перо. Немедля он пошел к дивану и достал мышеловку. Маленькая чистенькая мышь, величиною с наперсток, обнюхивала проволоку и дрожала от страха. - Ага-а! - пробормотал Петр Демьяныч и так злорадно поглядел на мышь, как будто собирался поставить ей единицу. - Пойма-а-алась; по-одлая! Постой же, я покажу тебе, как есть синтаксис! Наглядевшись на свою жертву, Петр Демьяныч поставил мышеловку на пол и крикнул: - Прасковья, мышь поймалась! Неси-ка сюда котенка!