20 июля состоялось первое торжественное собрание Сибирской областной думы. Настроение было у всех приподнятое, но той большой радости, которую должны были проявить сибиряки в связи с открытием заседания первого сибирского парламента, не чувствовалось. Какая-то тень омрачала этот форум. Потому ли, что власть Омского правительства казалась не столь прочной и притягательной, потому ли, что политический горизонт далеко еще не предвещал ясных и спокойных дней государственного строительства, но радость открытия первого заседания областной думы была не полная… Казалось странным, что областная дума собралась в Томске, а Сибирское правительство находилось в Омске, и расхолаживало то обстоятельство, что из всего состава Сибирского правительства на открытие областной думы явился один председатель его П.В. Вологодский.
Ждали с нетерпением приветствия Вологодского – первого контакта представителя правительственной власти с высоким собранием, из недр которого оно вышло. Но выступление Вологодского оказалось довольно-таки бледным и немало нас разочаровало. Настроение огромного количества членов областной думы еще более понизилось. А на другой или третий день после открытия заседаний областной думы произошло событие, произведшее на нас, членов думы, удручающее впечатление. Это была речь, произнесенная прибывшим в Томск военным министром Сибирского правительства генералом Гришиным-Алмазовым (подполковник Гришин-Алмазов был произведен в генералы этим же правительством) на открытом заседании думы.
С первых же слов этой речи мы учуяли в нем не члена правительственного учреждения, а человека, явно противопоставлявшего себя областной думе. Его самоуверенный и властный тон, его громкая, слишком громкая речь и вся его манера держать себя свидетельствовали о том, что он или не отдавал себе отчета, перед каким собранием выступает, или что он намеренно вел себя непочтительно по отношению к думе. Я, конечно, не в состоянии теперь, спустя двадцать три года, воспроизвести подробно содержание его речи, но смысл ее был приблизительно следующий: народоправство, народовластие – это очень хорошие вещи в мирное время. Мы же сейчас находимся в состоянии войны с большевиками, а во время войны нужна прежде всего твердая власть, которая смогла бы без проволочек и беспрепятственно организовать все силы страны для победы. И первейшей задачей такой твердой власти, когда она будет установлена, должно быть устранение с ее пути всего того, что может ей мешать действовать быстро и решительно.
Эту апологию твердой власти Гришин-Алмазов развивал около получаса, и по мере того как он говорил, волнение и возмущение думы возрастало, а когда он кончил свою совершенно недопустимую речь, негодование членов думы достигло высшего своего напряжения. Все мы чувствовали, что эта речь была наглым вызовом думе, призывом к ее полному повиновению. Было ясно, что Гришин-Алмазов не только лелеял мысль о военной диктатуре, но почитал себя кандидатом в диктаторы. Более того, для нас всех было ясно, что за Гришиным-Алмазовым стояла какая-то сила, которая была с ним вполне солидарна и которая представляла собою серьезную опасность как для областной думы, так и для того самого Сибирского правительства, членом которого Гришин-Алмазов состоял.
Трудно описать то чрезвычайное возбуждение, которое царило среди членов думы, когда был объявлен перерыв после речи Гришина-Алмазова. Даже избранный председателем областной думы социалист-революционер И.А. Якушев не мог скрыть своего крайнего волнения. Чтобы возразить Гришину-Алмазову, записалось в очередь много членов думы. Попросил и я внести меня в список ораторов. И я никогда не забуду, в какой наэлектризованной атмосфере происходили прения в связи с выступлением Гришина-Алмазова.
Помню страстную, полную негодования речь Исаака Гольдберга, талантливую филиппику Евгения Евгеньевича Колосова и много других интересных речей. Все ораторы, конечно, жестоко критиковали точку зрения Гришина-Алмазова. К этой критике присоединился и я. Я оспаривал прежде всего по существу утверждения Гришина-Алмазова, будто твердая власть, то есть диктатура, в большей степени может обеспечить победу русского народа над советской властью, единым порывом довести борьбу его с большевизмом до победного конца. Я доказывал, что если для армии первым залогом успеха является ее организованность, дисциплина и беспрекословное исполнение распоряжений как непосредственного начальства, так и высшего командования, то целый народ может внести максимум своей энергии, инициативы и воодушевления в борьбу за свою свободу лишь тогда, когда его самодеятельности открыт самый широкий простор. И так как всякая диктатура парализует эту самодеятельность, то она раньше или позже приведет страну к катастрофе. Диктаторская власть еще потому гибельна, что какими бы она благородными лозунгами ни прикрывалась, она неизбежно вырождается в самую жестокую тиранию. И я при этом сослался на целый ряд исторических примеров. Я указал на пример Кромвеля, который в первые годы великой английской революции стяжал себе репутацию чуть ли не народного героя, а позже своей беспощадной диктатурой настолько вооружил против себя английский народ, что тот охотно посадил снова на английский престол представителя свергнутой им династии Стюартов. Еще подробнее остановился я на гибельных последствиях кровавой диктатуры Робеспьера, который убил живой, возвышенный дух Великой французской революции и много содействовал тому, чтобы осуществление провозглашенных ею высоких начал человечности и социальной справедливости стало невозможным в течение многих десятков лет.
В заключение я указал на страшные итоги большевистской диктатуры, которая под видом построения социализма довела в короткий срок Россию и русский народ до края гибели.
Говорил я довольно долго, но областная дума меня слушала с явным одобрением, и мои товарищи нашли, что я дал Гришину-Алмазову ответ, который он заслужил.
Насколько я помню, Гришин-Алмазов покинул Томск в тот же день, и если он имел смелость в замаскированной форме предложить областной думе самоупраздниться, то он должен был уехать с сознанием, что его игра получила надлежащую оценку. Наши пути расходились в противоположные стороны. К несчастью, как Гришин-Алмазов, думали очень многие военные и не только думали, но выжидали благоприятного момента, чтобы перейти к действиям.
Что в военных кругах Омска разрабатывались какие-то планы, враждебные областной думе и даже Сибирскому правительству, мы убедились чуть ли не на другой день после отъезда Гришина-Алмазова.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
