DXLIII. Авлу Манлию Торквату, в Афины
[Fam., VI, 3]
Рим, январь 45 г.
Марк Туллий Цицерон шлет привет Авлу Торквату.
1. В предыдущем письме2684 я был несколько многословен, движимый более расположением, нежели тем, чего требовали обстоятельства. Ведь и твоя доблесть не нуждалась в одобрении с моей стороны, и мое положение и участь не были такими, чтобы я одобрял другого, когда мне самому недостает всего.
2. Я должен быть более краток и в настоящее время: ведь если тогда совсем не было нужды в таком многословии, то в нем отнюдь не больше нужды теперь; если же в нем тогда была нужда, то достаточно того, особенно раз не прибавилось ничего нового. Ведь хотя я и ежедневно узнаю кое-что из того, что, как я полагаю, доносится до тебя, тем не менее итог тот же и тот же исход, который я мысленно вижу так, как то, что мы распознаем глазом, и не вижу ничего, чего бы не видел ты, как я наверное знаю. Ведь хотя никто не может предугадать, каков будет исход сражения, тем не менее я предвижу и исход войны и, если — нет, то во всяком случае — раз неизбежно, чтобы победил один или другой, — какова будет победа либо этой, либо той стороны2685.
3. И я прекрасно понял это и предвижу такое, что, видимо, не будет никакого несчастья, если даже ранее случится то, что представляется особенно страшным2686. Ведь жить так, как придется тогда жить, — величайшее несчастье, смерть же ни один мудрый не назвал несчастьем даже для счастливого. Но ты находишься в том городе, в котором это и даже больше и лучше, по-видимому, могут сказать сами стены2687.
4. Подтверждаю тебе следующее: хотя утешение на основании несчастий других — слабое, тем не менее ты нисколько не в большей опасности, нежели любой из тех, кто уехал2688, или из тех, кто остался2689: одни сражаются, другие боятся победителя. Но это самое слабое утешение; важнее то, к которому ты, надеюсь, прибегаешь; я, во всяком случае, прибегаю: пока я буду существовать, я не буду тревожиться ни из-за чего, если буду свободен от всякой вины; а если не буду существовать, то буду совершенно лишен чувства2690. Но я опять сову в Афины2691, обращаясь к тебе с этим. Для меня ты, твои и все твое являются и, пока буду жив, будут предметом величайшей заботы. Будь здоров.
DXLIV. Авлу Манлию Торквату, в Афины
[Fam., VI, 4]
Рим, январь 45 г.
1. Нового, о чем я мог бы тебе написать, нет ничего; но если бы было что-нибудь, то, я знаю, твои обычно сообщают тебе. Что же касается будущего, то хотя о нем всегда бывает трудно говорить, тем не менее иногда путем догадок можно подойти ближе, когда дело такого рода, что его исход поддается предвидению. Теперь мы, видимо, понимаем только то, что война2692 не будет продолжительной, хотя это самое некоторым представляется иначе. Я, со своей стороны, когда пишу это, полагаю, что кое-что уже совершено, — не потому, чтобы я знал наверное, но потому, что догадаться было не трудно: ведь если во всякой войне Марс общий2693 и исход сражений всегда неопределенный, то в настоящее время, как говорят, с той и с другой стороны имеются настолько большие силы, настолько подготовленные для решающего сражения, что, кто бы ни победил, это не будет чудом. У людей с каждым днем все более и более укрепляется то мнение, что, хотя между поводом для применения оружия и есть некоторое различие, тем не менее между победой одной и другой стороны не будет большого различия: одних2694 мы уже почти узнали на опыте; что касается другого2695, то нет человека, который не подумал бы о том, как сильно следует опасаться гнева вооруженного победителя.
2. Если я в этом месте, по-видимому, усиливаю твою скорбь, которую я должен был бы облегчить утешением, то признаюсь, что среди общих несчастий я нахожу только одно утешение, которое тем не менее, если ты можешь его принять, величайшее, и я с каждым днем больше прибегаю к нему: величайшее утешение среди злоключений — сознание честности намерений, и не существует никакого великого зла, кроме вины2696; так как мы настолько далеки от нее, что даже держались честнейших взглядов, и порицается более исход нашего решения, нежели само решение2697, и так как мы выполнили свой долг, перенесем покорно и то, что произошло. Тем не менее не берусь утешать тебя в общих несчастьях, которые требуют для утешения больших способностей, а для того, чтобы их переносить, — исключительной доблести. Кому угодно легко объяснить, почему особенно ты отнюдь не должен скорбеть. Ведь для меня несомненно, что тот, кто, облегчая твое положение, был более медлителен, нежели мы рассчитывали2698, решил спасти тебя; что же касается других2699, то не думаю, чтобы ты ждал, что я выскажу свое мнение.
3. Наконец, тебя угнетает, что ты так долго разлучен со своими; огорчительно, особенно — что ты разлучен с этими мальчиками, милее которых ничто не может быть; но, как я писал тебе ранее, время таково, что каждый считает самым несчастным свое положение и каждый менее всего хочет быть там, где он находится. Я, со своей стороны, находясь в Риме, считаю себя несчастнейшим не только потому, что среди всех зол горше видеть, нежели слышать, но и потому, что во всех случаях внезапной опасности мы в более угрожаемом положении, чем если бы мы отсутствовали. Впрочем, меня самого, твоего утешителя, успокоила не столько литература, которой я всегда ревностно занимался, сколько длительное время.
4. Как сильно я скорбел, ты помнишь; при этом первое утешение — в том, что я предвидел больше, чем прочие, когда я жаждал мира хотя бы на несправедливых условиях; хотя это и произошло случайно, не по моему предсказанию, тем не менее я нахожу удовольствие в этой пустой славе проницательности. Затем — это у меня с тобой общий повод для утешения — если бы меня теперь призвали окончить жизнь, я не был бы оторван от того государства, утрата которого мне причинила бы боль, особенно если бы это произошло без какого-либо ощущения. Помогает также возраст и уже пройденная жизнь, которая и радует своим честно завершенным течением и запрещает бояться насилия в том, к чему нас уже почти привела сама природа2700. Наконец, в этой войне пал такой муж и даже такие мужи2701, что кажется бессовестностью отвергнуть ту же участь, если обстоятельства заставят. Со своей стороны, я представляю себе всё, и нет ни одного такого зла, какого я не считал бы угрожающим; но так как в боязни больше зла, нежели в том самом, чего страшишься, перестаю бояться, особенно раз угрожает то, в чем не только не будет никакой скорби, но даже будет окончание скорби. Но это сказано достаточно подробно или, лучше, более подробно, нежели было необходимо. Однако не моя болтливость, а приязнь заставляет меня писать более длинные письма.
