Калиани повторила вопрос на языке цурани:
— Властительница Акомы, ты пришла сюда с просьбой о помощи тайных сил. Ты заявляешь, что будешь использовать эти силы для защиты и для содействия общему благу. Покажи нам, каким образом ты пришла к своим нынешним воззрениям.
Мара попробовала глубоко вздохнуть и дать ответ, но оказалось, что она не может сделать ни того, ни другого. Тело властительницы не подчинялось ее желаниям; магия не позволяла заговорить. Как она может защитить свои намерения, если чары лишают ее дара речи? В следующие мгновения она обнаружила, что даже мысли ускользают от ее контроля! Ощущение было такое, будто разум встал на дыбы, а потом закрутился как юла или карусель. Перед ее внутренним взором понеслись картины былого, и она уже больше не стояла, пригвожденная к полу, посреди дворца магов в Доралесе, в каком-то волшебном кругу. Она сидела у себя в кабинете в старом поместье Акомы, увлеченная горячим спором с Кевином-варваром.
Иллюзия его присутствия была настолько убедительной, что крошечная частичка души, которая еще сохраняла собственную волю, на мгновение поддалась пылкому желанию — найти убежище в его объятиях. Однако прояснившееся ненадолго сознание тут же помогло ей понять суть турильских чар правды: ей не позволят ответить ни на какой вопрос словами, произнесенными вслух.
Эти маги станут спрашивать, а ответы будут извлекать прямо из ее воспоминаний. Ей не дадут возможности прибегнуть к объяснениям, чтобы оправдать или иначе истолковать исход любого события. Эти маги будут наблюдать за ее действиями в прошлом — и потом вынесут свой приговор. Она и в самом деле стояла перед судом, и единственной защитой властительницы станут ее поступки, совершенные в течение всей жизни.
Мара сумела это понять за долю секунды до того, как магическая сила завладела ею полностью; да, она была в кабинете, и перед ней стоял Кевин, и она слышала, как он в ярости кричит ей в лицо: «Ты швыряешь меня, как игральную кость, — то туда, то сюда, ничего не объясняя, ни о чем не предупреждая. А ведь я выполнял все твои прихоти — но не потому, что ты мне нужна, а потому, что я хотел сохранить жизнь своим землякам».
А потом ответ самой Мары, раздраженной и растерянной: «Но ведь я дала тебе высокую должность и поставила командовать такими же, как ты, — мидкемийцами. Ты использовал свою власть им во благо. Как видно из этих записей, они отнюдь не ограничивались похлебкой из тайзы; им частенько перепадало и жаркое».
Свиток памяти разворачивался все дальше и дальше; Мара как будто заново переживала эту сцену — вплоть до завершающей вспышки страсти. А потом — последующие годы связи с Кевином, когда они шли от стычки к стычке, когда каждый день приносил горечь и сладость, радость и растерянность и трудные уроки. Вынужденная наблюдать все это по прошествии многих лет, она понимала, какой ограниченной и самонадеянной была тогда; и как это чудесно, что Кевин, раб, сумел за кажущейся черствостью угадать подлинные движения сердца хозяйки — и полюбил ее! Дни сменяли друг друга неровными скачками — в той последовательности, которую навязывали ей маги по своему выбору. Снова она испытала минуты невыразимого ужаса, когда убийцы, волна за волной, штурмовали ее городские апартаменты в Ночь Окровавленных Мечей. Снова она стояла на исхлестанной бутаронгом вершине холма и вела переговоры с Тасайо Минванаби. Она видела, как Император Ичиндар разломал жезл, знаменующий власть Имперского Стратега; и тогда же он возвел ее в ранг Слуги Империи. Снова она видела, как умирает Айяки. Великой милостью стало для нее то, что последовал новый вопрос и сцена переменилась: теперь это был знойный полдень, напоенный ароматом цветов в саду кекали, где Аракаси униженно просил госпожу о дозволении покончить с собой. Снова она проводила вечер в командном шатре властителя Чипино Ксакатекаса, когда вместе с ним была участницей кампании против кочевников пустыни в стране Цубар.
Время кружилось вихрями, поворачивало вспять, шло по своим следам; сцена накладывалась на сцену. Иногда ее отсылали в годы детства или в тихие молитвенные кельи храма Лашимы. В другие минуты ее Заставляли снова выносить грубую жестокость первого мужа. Снова она стояла лицом к лицу с его опечаленным отцом, над запеленутым внуком — теперь уже тоже мертвым.
Новый приступ щемящей тоски настиг Мару, когда ее память обратилась к Хокану, к его непостижимому дару отзывчивости и чуткости. Глядя на сменяющиеся картины глазами турильских магов, она только сейчас поняла, что его редкостное чутье было в действительности зачатком магического таланта. Если бы маги Империи заметили одаренность Хокану, он был бы сейчас не ее мужем, а членом Ассамблеи. Насколько же беднее оказалась бы ее жизнь без него! Болью отдавалось в сердце его отчуждение, которое началось с появлением на свет Касумы. Но в короткие мгновения между концом одной сцены и началом другой она клялась себе, что уладит недоразумение, так нелепо омрачившее их жизнь.
И уже под конец Мара увидела себя под крышей длинного дома Хотабы в ту минуту, когда она отказалась променять Камлио на свою свободу и поддержку жителей Турила. Испытующий луч как игла пронзил душу Мары, но обнаружил там лишь искренность и чистосердечие.
Вихрь подневольных воспоминаний чуть-чуть замедлился, и сквозь него просочились слова, сказанные неведомо кем. Они были произнесены на турильском языке, но каким-то образом их смысл дошел до сознания Мары.
Сначала послышался один голос:
— Она и в самом деле отличается от других цурани: ведь сумела же понять, что и у раба имеется честь, и признала право служанки на свободу — даже в ущерб собственной семье.
Калиани отозвалась:
— Я так и думала. Иначе не привела бы ее сюда.
Сразу же прозвучал вопрос:
— И все-таки, стоит ли нам утруждать себя заботой о благополучии цурани?
Кто-то еще высказал свое мнение:
— Предпочтительно иметь соседей, которые живут по разумным и справедливым законам, и, возможно…
Вмешался другой:
— Но часто случается так, что из самых лучших побуждений люди творят великое зло…
В разговор вступали все новые участники; их голоса сливались в ровный гул. Кто-то напомнил о риске, еще один заговорил об империй чо-джайнов.
У Мары заложило уши. Внезапно она почувствовала, что у нее подгибаются колени. Золотое кольцо света, которое удерживало ее на месте, померкло, и она испугалась, что сейчас упадет.
Ее подхватили сильные руки старой Калиани:
— Госпожа, все позади.
Слабая как младенец, Мара вдруг осознала, что обливалась слезами, когда была во власти чар, и ей стало стыдно: казалось, что этим она себя опозорила. Но надо было взять себя в руки.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
