— Нам нужно только один раз повернуть винтики, чтобы довести их до предела...
— Ограничение, которое, как ты знаешь, они проигнорируют? Пожалуйста, Робин...
— Тогда какова альтернатива? Разрушить себя?
— Это даст им время, это позволит им увидеть последствия...
— Что еще нужно увидеть?» Он не хотел кричать. Он сделал глубокий вдох. Пожалуйста, Виктория, я просто думаю, что нам нужно идти на обострение, иначе...
— Я думаю, ты хочешь, чтобы все рухнуло, — обвинила она. — Я думаю, что это просто возмездие для тебя, потому что ты хочешь, чтобы оно рухнуло.
— А почему бы и нет?
У них уже был такой спор. Призраки Энтони и Гриффина маячили между ними: один руководствовался убеждением, что враг будет действовать если не из альтруизма, то хотя бы из рациональных корыстных побуждений, а другой руководствовался не столько убеждениями, не столько тейлосом, сколько яростью, ничем не сдерживаемой.
— Я знаю, что это больно. — Горло Виктории пульсировало. — Я знаю — я знаю, что это кажется невозможным — жить дальше. Но твоей движущей целью не может быть присоединение к Рами.
Тишина. Робин раздумывал над тем, чтобы отрицать это. Но не было смысла лгать ни Виктории, ни себе.
— Разве это не убивает тебя? — Голос его сломался. — Знать, что они сделали? Видеть их лица? Я не могу представить себе мир, в котором мы сосуществуем с ними. Разве это не раскалывает тебя на части?
— Конечно, разделяет, — кричала она. — Но это не повод не продолжать жить.
— Я не пытаюсь умереть.
— Что, по-твоему, сделает обрушение этого моста? Что, по-твоему, они сделают с нами?
— Что бы ты сделала?» — спросил он. — Прекратить эту забастовку? Открыть башню?
— Если бы я попыталась, — сказала она, — ты бы смог меня остановить?
Они оба уставились на бухгалтерскую книгу. Ни один из них не говорил очень долго. Они не хотели продолжать этот разговор, к чему бы он ни привел. Ни один из них не мог больше выносить душевных терзаний.
— Голосование, — наконец предложил Робин, не в силах больше выносить это. — Мы не можем — мы не можем вот так просто сорвать забастовку. Это не зависит от нас. Давай не будем решать, Виктория.
Плечи Виктории опустились. Он увидел такую печаль на ее лице. Она подняла подбородок, и на мгновение он подумал, что она может возразить, но она лишь кивнула.
Голосование прошло с небольшим перевесом в пользу Робина. Виктория и профессора были против, все студенты — за. Студенты согласились с Робином, что они должны довести Парламент до предела, но они не были в восторге от этого. Ибрагим и Джулиана во время голосования прижимали руки к груди, как бы страшась этой идеи. Даже Юсуф, который обычно получал огромное удовольствие, помогая Робину составлять угрожающие памфлеты в Лондон, уставился себе под ноги.
— Вот и все, — сказал Робин. Он победил, но это не было похоже на победу. Он не мог встретиться взглядом с Викторией.
— Когда это произойдет? — спросил профессор Чакраварти.
— В эту субботу, — сказал Робин. — Время чудесное.
— Но парламент не собирается капитулировать в субботу.
— Тогда, полагаю, мы узнаем о мосте, когда он рухнет.
— И тебя это устраивает? — Профессор Чакраварти огляделся, как бы пытаясь определить моральную температуру в комнате. — Десятки людей погибнут. Там целые толпы людей пытаются сесть на лодки в любое время суток; что произойдет, когда...
— Это не наш выбор, — сказал Робин. — Это их выбор. Это бездействие. Это убийство через позволение умереть. Мы даже не трогаем резонансные стержни, они упадут сами по себе...
— Ты прекрасно знаешь, что это не имеет значения, — сказал профессор Чакраварти. — Не надо говорить об этике. Падение Вестминстерского моста — это твой выбор. Но невинные люди не могут определять прихоти парламента.
— Но это долг их правительства — заботиться о них, — сказал Робин. — В этом вся суть парламента, не так ли? Между тем, у нас нет возможности проявить вежливость. Или милости. Это беспорядочный факел, я признаю это, но этого требуют ставки. Вы не можете переложить моральную вину на меня. — Он сглотнул. — Вы не можете.
— Ты — непосредственная причина, — настаивал профессор Чакраварти. — Ты можешь заставить это прекратить.
— Но это именно дьявольская уловка, — настаивал Робин. — Вот как работает колониализм. Он убеждает нас, что последствия сопротивления полностью наша вина, что аморальным выбором является само сопротивление, а не обстоятельства, которые его потребовали.
— Даже в этом случае есть границы, которые нельзя переступать.
— Границы? Если мы будем играть по правилам, то они уже победили...
— Ты пытаешься выиграть, наказывая город, — сказал профессор Чакраварти. — Это означает весь город, всех его жителей — мужчин, женщин, детей. Есть больные дети, которые не могут получить лекарства. Есть целые семьи, у которых нет дохода и источника пищи. Для них это не просто неудобство, это смертельная угроза.
— Я знаю, — сказал Робин, расстроенный. — В этом-то и дело.
Они посмотрели друг на друга, и Робин подумал, что теперь он понимает, как Гриффин когда-то смотрел на него. Это был нервный срыв. Отказ довести дело до предела. Насилие — единственное, что заставило колонизатора сесть за стол переговоров; насилие — единственный выход. Пистолет лежал на столе и ждал, когда они его поднимут. Почему они так боялись даже взглянуть на него?
Профессор Чакраварти встал.
— Я не могу следовать за тобой по этому пути.
— Тогда вам следует покинуть башню, — быстро сказал Робин. — Это поможет сохранить вашу совесть чистой.
— Мистер Свифт, пожалуйста, прислушайтесь к голосу разума...
— Выверните карманы. — Робин повысил голос, перекрывая звон в ушах. — Ничего не берите с собой — ни серебра, ни бухгалтерских книг, ни записок, которые вы написали себе. — Он все ждал, что кто-нибудь прервет его, что вмешается Виктория, скажет ему, что он не прав, но никто не говорил. Он воспринял это молчание как молчаливое согласие. — И если вы уйдете, я уверен, вы знаете, что не сможете вернуться.
— Здесь нет пути к победе, — предупредил профессор Чакраварти. — Это только заставит их ненавидеть тебя.
Робин насмехался.
— Они не могут ненавидеть нас больше, чем ненавидят.
Но нет, это было неправдой; они оба знали
