кое-что о рынках и банковском деле. — Это все спекуляции, понимаете — люди сходили с ума, покупая акции железных дорог и других отраслей промышленности, обладающих серебряной энергией, в последнее десятилетие, потому что все они думали, что находятся на пороге богатства. Что произойдет, когда они поймут, что все эти акции окажутся на нуле? Железнодорожной промышленности могут потребоваться месяцы, чтобы потерпеть крах. Сами рынки потерпят крах через несколько недель.
Крах рынка. Мысль была абсурдной, но манящей. Могут ли они выиграть дело, если угроза биржевого краха и неизбежного банкротства банков станет реальностью?
Ведь в этом был ключ, не так ли? Чтобы это сработало, им нужно было запугать богатых и влиятельных людей. Они знали, что забастовка окажет непропорционально сильное воздействие на рабочую бедноту; на тех, кто живет в самых грязных и перенаселенных районах Лондона, кто не может просто собрать вещи и сбежать в деревню, когда воздух почернеет, а вода станет грязной. Но в другом важном смысле нехватка серебра наиболее остро ударила бы по тем, кто больше всего выиграл от его разработки. Самые новые здания — частные клубы, танцевальные залы, свежеотремонтированные театры — рухнут первыми. Ветхие лондонские дома строились из обычных пиломатериалов, а не из фундаментов, укрепленных серебром, чтобы выдержать вес гораздо больший, чем могли выдержать природные материалы. Архитектор Огастес Пьюджин был частым сотрудником факультета Вавилона и широко использовал серебряные слитки в своих последних проектах — Скарисбрик Холл в Ланкашире, реконструкция Алтон Тауэрс и, что особенно примечательно, восстановление Вестминстерского дворца после пожара 1834 года. Согласно журналам учета заказов, все эти здания должны были выйти из строя к концу года. И даже раньше, если бы были выдернуты нужные стержни.
Как отреагируют лондонские богачи, когда земля уйдет из-под их ног?
Забастовщики честно предупреждали. Они громко афишировали эту информацию. Они писали бесконечные памфлеты, которые Абель передавал своим соратникам в Лондоне. «Ваши дороги провалятся, писали они. Ваша вода иссякнет. Ваш свет померкнет, ваша еда сгниет, а корабли затонут. Все это произойдет, если вы не выберете мир».
— Это похоже на десять казней, — заметила Виктория.
Робин уже много лет не открывал Библию.
— Десять казней?
— Моисей просил фараона отпустить его народ, — сказала Виктория. — Но сердце фараона было непреклонно, и он отказался. Тогда Господь наслал десять казней на землю фараона. Он превратил Нил в кровь. Он послал саранчу, лягушек и моровую язву. Он погрузил весь Египет во тьму, и этими подвигами заставил фараона познать Свое могущество.
— И фараон отпустил их? — спросил Робин.
— Отпустил, — сказала Виктория. — Но только после десятой чумы. Только после того, как он пережил смерть своего сына-первенца.
Время от времени последствия удара менялись на противоположные. Иногда свет снова зажигался на одну ночь, или расчищались дороги, или появлялись новости о том, что в некоторых районах Лондона теперь можно купить чистую воду из серебра по завышенным ценам. Время от времени катастрофы, предсказанные в бухгалтерских книгах, не происходили.
Это не было неожиданностью. Изгнанные ученые — профессор де Вриз, профессор Хардинг и все преподаватели и стипендиаты, которые не остались в башне, — перегруппировались в Лондоне и создали общество защиты, чтобы противостоять забастовщикам. Страна теперь находилась в муках невидимой битвы слов и смысла; ее судьба колебалась между университетским центром и отчаянно стремящейся периферией.
Забастовщиков это не волновало. Изгнанники не могли победить; им просто не хватало ресурсов башни. Они могли сунуть пальцы в грязь. Они не могли остановить течение реки или прорыв плотины.
— Это очень неловко, — заметила однажды за чаем Виктория, — как сильно все зависит от Оксфорда, в конце концов. Можно подумать, что им лучше знать, чем класть все яйца в одну корзину.
— Ну, это просто смешно, — сказал профессор Чакраварти. — Технически, эти дополнительные станции действительно существуют, именно для того, чтобы облегчить такой кризис зависимости. Кембридж, например, уже много лет пытается создать конкурирующую программу. Но Оксфорд не хочет делиться ресурсами.
— Из-за нехватки? — спросил Робин.
— Из-за ревности и скупости, — ответила профессор Крафт. — Дефицит никогда не был проблемой.[22] Нам просто не нравятся кембриджские ученые. Мерзкие маленькие выскочки, думающие, что они могут добиться успеха сами по себе.
— Никто не едет в Кембридж, если он не может найти работу здесь, — сказал профессор Чакраварти. — Печально.
Робин окинул их изумленным взглядом.
— Вы хотите сказать, что эта страна падет из-за академической территориальности?
— Ну, да. — Профессор Крафт поднесла свою чашку к губам. — Это же Оксфорд, чего вы ожидали?
Парламент по-прежнему отказывался сотрудничать. Каждую ночь Министерство иностранных дел посылало им одну и ту же телеграмму, всегда сформулированную точно таким же образом, как будто повторение сообщения снова и снова могло вызвать послушание: ПРЕКРАТИТЕ ЗАБАСТОВКУ. Через неделю эти предложения прекратились, включая предложение об амнистии. Вскоре после этого они стали сопровождаться довольно избыточной угрозой: «ПРЕКРАТИТЕ ЗАБАСТОВКУ, ИЛИ АРМИЯ ЗАБЕРЕТ БАШНЮ».
Очень скоро последствия их забастовки стали смертельно опасными.[23] Одним из главных переломных моментов, как оказалось, были дороги. В Оксфорде, но еще больше в Лондоне, движение было главной проблемой, стоявшей перед городскими властями — как управлять потоком повозок, лошадей, пешеходов, дилижансов, экипажей хакни и повозок без заторов и аварий. Серебряная работа сдерживала нагромождения, укрепляя деревянные дороги, регулируя повороты, укрепляя ворота и мосты, обеспечивая плавные повороты телег, пополняя запасы воды в насосах, предназначенных для подавления пыли, и поддерживая послушание лошадей. Без обслуживания Вавилона все эти мельчайшие приспособления стали выходить из строя одно за другим, и в результате погибли десятки людей.
Транспорт опрокинул домино, которое привело к целому ряду других бед. Бакалейщики не могли пополнить свои полки. Пекари не могли достать муку. Врачи не могли принять своих пациентов. Адвокаты не могли попасть в суд. Дюжина карет в богатых кварталах Лондона использовала пару слов профессора Ловелла, в которой обыгрывался китайский иероглиф 輔 (fǔ), означающий «помогать» или «содействовать». Изначально этот иероглиф обозначал защитные перекладины на повозке. Профессор Ловелл должен был приехать в Лондон, чтобы подправить их в середине января. Планки вышли из строя. Кареты стали слишком опасны для вождения[24].
Все, что, как они знали, должно было произойти в Лондоне, уже происходило в Оксфорде, поскольку Оксфорд, из-за близости к Вавилону, был самым зависимым от серебра городом в мире. И Оксфорд загнивал. Его жители разорялись, они голодали, их торговля была прервана, реки
