я даже не хочу — конечно, нет. Но если они войдут, если это станет строго необходимым...
— Мы пытаемся защитить башню, — сказала она ему мягко. — Мы просто пытаемся обезопасить себя. А не оставлять после себя кровавое поле.
Они стали жить как защитники в осаде. Они изучали классические тексты — военные истории, полевые уставы, стратегические трактаты — в поисках идей о том, как управлять башней. Они установили строгое время приема пищи и рацион; никаких обгрызаний бисквитов в полночь, как это делали Ибрагим и Джулиана. Они перетащили оставшиеся старые астрономические телескопы на крышу, чтобы можно было наблюдать за разрушающимся городом. Они установили серию чередующихся двухчасовых смен наблюдения из окон седьмого и восьмого этажей, чтобы, когда начнутся следующие беспорядки, они увидели их издалека.
Так прошел день, потом другой. Наконец до них дошло, что они прошли точку невозврата, что это не временное расхождение, что нормальной жизни больше не будет. Они выйдут отсюда победителями, предвестниками неузнаваемой Британии, или покинут эту башню мертвыми.
— Они бастуют в Лондоне. — Виктория трясла его за плечи. — Робин, проснись.
Он резко вскочил на ноги. Часы показывали десять пополуночи; он только что заснул, готовясь к дежурству на кладбище.
— Что? Кто?
— Все. — В голосе Виктории звучало ошеломление, как будто она сама не могла в это поверить. — Памфлеты Энтони, должно быть, сработали — я имею в виду, те, что адресованы радикалам, те, что о труде, потому что смотри... — Она помахала ему телеграммой. — Даже телеграфный офис. Они говорят, что весь день вокруг парламента толпились люди, требуя, чтобы они отозвали предложение о войне...
— Кто все?
— Все бастующие несколько лет назад — портные, сапожники, ткачи. Они все снова бастуют. И еще больше — рабочие доков, служащие фабрик, кочегары газовых заводов — то есть, действительно, все. Смотри. — Она потрясла телеграммой. — Смотри. Завтра это будет во всех газетах.
Робин прищурился на телеграмму в тусклом свете, пытаясь понять, что это значит.
В сотне миль от него белые британские фабричные рабочие толпились в Вестминстер-Холле, протестуя против войны в стране, в которую никогда не ступала нога человека.
Был ли Энтони прав? Неужели они заключили самый маловероятный из союзов? Их бунт был не первым из антисеребряных восстаний того десятилетия, а лишь самым драматичным. Бунты Ребекки в Уэльсе, Булл-Ринг в Бирмингеме, восстания чартистов в Шеффилде и Брэдфорде в начале того же года — все они пытались остановить серебряную промышленную революцию и потерпели неудачу. Газеты выставляли их как отдельные вспышки недовольства. Но теперь было ясно, что все они были связаны между собой, все попали в одну и ту же паутину принуждения и эксплуатации. То, что происходило с ланкаширскими прядильщиками, сначала случилось с индийскими ткачами. Потные, изможденные текстильщики на позолоченных серебром британских фабриках пряли хлопок, собранный рабами в Америке. Повсюду серебряная промышленная революция привела к нищете, неравенству и страданиям, в то время как единственными, кто выиграл от этого, были те, кто стоял у власти в сердце империи. И великим достижением имперского проекта было взять лишь немного от стольких мест; раздробить и распределить страдания так, чтобы они никогда не стали слишком тяжелыми для всего общества. Пока это не произошло.
И если угнетенные соберутся вместе, если они сплотятся вокруг общего дела — здесь, сейчас, была одна из тех невозможных поворотных точек, о которых так часто говорил Гриффин. Это был их шанс повернуть историю в нужное русло.
Через час из Лондона поступило первое предложение о прекращении огня:
ВОЗОБНОВИТЬ РАБОТУ СЛУЖБ ВАВИЛОНА. ПОЛНАЯ АМНИСТИЯ ДАЖЕ ДЛЯ СВИФТА И ДЕСГРЕЙВСА. В ПРОТИВНОМ СЛУЧАЕ — ТЮРЬМА.
— Это очень плохие условия, — сказал Юсуф.
— Это абсурдные условия, — сказал профессор Чакраварти. — Как мы должны реагировать?
— Я думаю, мы не должны, — сказала Виктория. — Я думаю, что мы позволяем им потеть, что мы просто продолжаем подталкивать их к краю.
— Но это опасно, — сказала профессор Крафт. — Они открыли пространство для диалога, не так ли? Мы не можем знать, как долго оно будет оставаться открытым. Предположим, мы проигнорируем их, и оно закроется...
— Есть кое-что еще, — резко сказал Робин.
Они смотрели, как телеграфный аппарат отбивает чечетку в страхе и молчаливом опасении, пока Виктория снимала трубку.
— «АРМИЯ НА ПУТИ СТОП», — прочитала она. — «ОТБОЙ СТОП».
— Господи Иисусе,» сказала Джулиана.
— Но что это им даст? — спросила Робин. — Они не могут пройти через палаты...
— Мы должны предположить, что они могут, — мрачно сказал профессор Чакраварти. — По крайней мере, что они смогут. Мы должны предположить, что Джером помогает им.
Это вызвало целый раунд испуганного бормотания.
— Мы должны поговорить с ними, — сказала профессор Крафт. — Мы потеряем окно для переговоров...
Ибрагим сказал:
— Предположим, они посадят нас всех в тюрьму, хотя...
— Нет, если мы сдадимся... — начала Джулиана.
А Виктория, твердая, решительная:
— Мы не можем сдаться. Мы ничего не добьемся...
— Подождите. — Робин повысил голос над грохотом. — Нет — эта угроза, армия — все это означает, что это работает, разве вы не видите? Это значит, что они напуганы. В первый день они все еще думали, что могут приказывать нам. Но теперь они почувствовали последствия. Они в ужасе. А значит, если мы сможем продержаться еще немного, если мы сможем продолжать в том же духе, мы победим.
Глава двадцать восьмая
Что вы скажете тогда,
Времена, когда полгорода взорвется
Полные одной страсти, мести, ярости или страха?
УИЛЬЯМ УОРДСВОРТ, «Прелюдия»
На следующее утро они проснулись и обнаружили, что вокруг башни за ночь таинственным образом выросло множество баррикад. Огромные, покосившиеся заграждения перекрыли все основные улицы, ведущие к Вавилону — Хай-стрит, Брод-стрит, Корнмаркет. Неужели это дело рук армии? задавались они вопросом. Но все это казалось слишком беспорядочным, слишком бессистемным, чтобы быть армейской операцией. Баррикады были сделаны из повседневных материалов — перевернутых телег, наполненных песком бочек, упавших фонарей, железных решеток, вырванных из оград оксфордских парков, и каменных обломков, которые скапливались на каждом углу как свидетельство медленного разрушения города. Какую выгоду получила армия, огородив свои собственные улицы?
— Они спросили Ибрагима, который был на вахте, что он видел. Но Ибрагим заснул. Я проснулся перед рассветом, — защищаясь, сказал он. К тому
