— Типичный случай наказания непричастных, — улыбнулся, услышав историю напитка, герцог Гоэллон.
Особого веселья эта шутка не вызвала — скорее уж, прозвучала мрачноватым намеком на текущие дела Собраны. После ужина, когда гости расселись в креслах гостиной, Кертор с бокалом все того же вина, настоянного на вишневой и сливовой косточках, подошел к герцогу и сходу выпалил:
— Я отправляюсь с вами!
— Не пейте больше, Кертор, — с ядовитой улыбкой посоветовал Гоэллон. — А то, неровен час, проснетесь на корабле, идущем в Хоагер…
— Я не пьян, — качнул головой Флэль. — Хотите, произнесу скороговорку?
— Хочу! — обрадовался герцог. — Ну-ка, повторите: цапля чахла, цапля сохла, цапля сдохла…
— Цапля чахла, сапла чохла, чапля… тьфу!
— Ну вот, а говорите — не пьяны. Сапла чохла, м-да… Хорошее вино делают в Тамере, легко пьется, но кружит голову.
— Герцог, я не шучу. Я действительно поеду с вами!
— Еще одна реплика на ту же тему — и вы поедете в Кертору к отцу и барону. Под конвоем, — дернул щекой герцог.
— Почему вы позволяете себе разговаривать со мной, как с ребенком?! — возмутился Флэль. Наверное, вино и впрямь обладало неким коварством, но Гоэллон-то не пил, и терпеть публично нанесенную им обиду молодой человек не собирался.
— Потому что вы и есть ребенок, — холодно ответил Руи.
К креслу, перед которым стоял Кертор, начали подходить гости, и в первых рядах — хозяин дома. Форн с неловкой полуулыбкой внимал беседе, тон которой накалялся на глазах, и явно не знал, что с этим делать.
— Это оскорбление я терпеть не намерен! — объявил Флэль, с огромным трудом пытавшийся осознать, что же вдруг ударило ему в голову. Вино? Ледяное презрение и пренебрежение в серых глазах спокойно сидевшего в кресле Гоэллона?
— Я не дерусь с детьми, — герцог небрежно отмахнулся.
— Я совершеннолетний и намереваюсь вам это доказать!
— Что же, у вас с собой метрика? — приподнял брови герцог.
— О моем возрасте вы спросите у моей шпаги!
— И где же она?
— Внизу. Надеюсь, и ваша там же. Приглашаю вас спуститься во двор.
— Господа, господа! — запоздало возопил Форн. — К чему эта нелепая ссора? Герцог, вы не можете драться, ваше поручение не позволяет вам…
— Да я и не хочу, — пожал плечами Гоэллон. — Но мой драгоценный собеседник так настаивает…
— Господин Кертор! Да что же это такое? — всплеснул ручками верховный судья. — Господа, я ведь вынужден буду взять вас под арест! Господа, я сделаю это превентивно! Герман!!!
— Не кричите вы так, господин Форн, — поморщившись, попросил сидевший в кресле мужчина. — Не нужно никого арестовывать. Сейчас мы с этим любезнейшим молодым человеком уединимся в любом свободном кабинете. Обещаю вернуть его вам в целости и сохранности.
— Я ничего подобного обещать не могу! — громко сказал Флэль, заглушая голоса гостей.
— Так-так-так… — улыбнулся Гоэллон, поднимаясь из кресла и вручая полупустой бокал Форну. — Пойдемте-ка, милейший.
Силу хватки герцога, умевшего маскировать весьма неприятный захват под дружеский жест, Кертор знал со времен занятий с воспитанниками Гоэллона; несколько раз Флэль и герцог демонстрировали юнцам парные поединки без оружия. Прижатый к запястью большой палец левой руки пылал, словно его сунули в камин. Керторский задира не боялся боли и знал, что можно сделать, но не хотел опускаться до вульгарной драки. Слава Воину, он правша, так что шпагу в руке держать сможет…
Герцог провел Флэля по аляповато отделанному коридору и втолкнул в одну из дверей. Полутемная комната освещалась единственной свечой, должно быть, гостей здесь принимать никто не собирался.
— Благодарю, мой юный друг, вы мне чрезвычайно помогли, — приблизив лицо к пылающему от ярости лицу Кертора, шепотом сказал Гоэллон. — Я уж собирался просить вас разыграть ссору, но вы все сделали сами.
— Что? — опешил Флэль. Гнев начал испаряться, но пока еще не была ясна причина очередной странной выходки Руи. — Зачем?
— Флэль, вы готовы помочь мне еще раз?
— Готов, — сказал керторец, только что собиравшийся либо погибнуть на дуэли, либо провести десяток лет на галерах. Герцог играл им, а точнее — на нем, на его чувствах, словно умелый музыкант на виоле…
— Благодарю вас. Тогда сделаем так. Сейчас я покину сей замечательный дом и его достойного хозяина, — несостоявшийся дуэлянт удивился: в характеристике Форна не было ни капли иронии. — Вы же вернетесь к гостям и расскажете им все, что угодно, только не слишком уж фантазируйте. Хотя можете рассказать, что я с позором ретировался, прикрывшись королевским поручением. Я так и не принес вам извинения. Вы со мной в ссоре, ненавидите меня и мечтаете о сатисфакции. Вы просто жить не можете, так тяготит вас нанесенное мной оскорбление. Жалуйтесь на это всей Собре, только не переиграйте. Согласны?
— Хорошо. А зачем? — интрига с участием Руи уже казалась куда соблазнительнее дуэли.
— Признаться честно, я хочу сделать из вас наживку для одной весьма хитрой рыбы. Когда я вернусь, расскажите мне, не делали ли вам интересных предложений, касающихся моей персоны. Соглашайтесь на все, но имейте в виду, что за вами будут следить.
— Договорились, — Флэль кивнул и протянул руку.
Герцог ответил ему крепким рукопожатием, а потом подмигнул и прошептал: — И все-таки вы сущее дитя, Флэль…
— Господин герцог! — вновь вспыхнул Кертор.
— Великолепно! Донесите это выражение лица до Форна и его гостей.
Керторец протянул руку и толкнул герцога в плечо, молча желая ему удачи и успешного возвращения.
Братом зову тебя — ты же не веришь. Верно, ведь мы с тобою не ровня. Ровесники, но не ровня. Когда возник наш сущий мир, и вместе с ним — из ничего, из пустоты небытия — возникли мы, тогда такие, как ты, принялись обустраивать свои дома. Разделили, раздробили все многообразие сущего на крошечные осколки-владения, проложили между ними границы и сказали — впервые пробуя на вкус новое, сладкое и терпкое, слово — "мое". Мой мир. Мой пузырь цветной пены, один из многих пузырей, соседствующих с другими. Мое пространство. И отделили от прочих невидимыми, но лишь для таких, как мы, проницаемыми гранями. Наполнили содержимым по своему вкусу, закупорили и закупорились вместе с мирами.
Принялись обустраивать свои миры-осколки, миры-грани, миры-пузыри, из которых и сложено, как кирпич к кирпичу, все сущее; и в каждом кирпиче — своя жизнь и свой создатель, подаривший обитаемому живое бьющееся сердце. Но — не свое, брат, не свое. Собственное. Пульсирующий сгусток тепла, света, счастья. Жизни. Никто из вас не рискнул отдаться миру целиком, стать его сердцем, прорасти через него корнями и сосудами.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
