ударяю Ньюта со всей силы. Первый раз. Второй. Третий. Он не сопротивляется, и я теряю счёт ударам.
Хочу убить отца. Хочу, чтобы весь мир исчез к чёртовой матери. Хочу исчезнуть сам. «Ты виноват, — шепчет чернота внутри меня, пытаясь прорваться наружу. — Виноват только ты, и знаешь это сам».
Я кричу и обессиленно падаю. Виноват я. Но только Ньюту я доверял. «Вот именно, — шепчет всё тот же голос. — Только ему ты мог доверять. А теперь не осталось никого». Теперь вообще ничего не осталось. Один лишь мрак. Один, один, один. И ты глубоко одинок, а твоя душа корчится в судорогах и извивается от боли…
* * *
«Тебя мучает то, что ты делал?»
Голос Марвина Вуда звучит в сознании точно, как это было в действительности, — неуместно воодушевлённо, особенно в сравнении с почти жестокими словами.
«Тебя мучает то, что ты делал?»
Я неспешно застёгиваю пуговицы на запястье, а затем верхнюю — на рубашке со стоячим воротником, поднимаю голову и вижу себя в отражении. Весь в чёрном. Как в прежние времена.
Воспоминания врываются в голову без спроса. В сотый раз слышу слова, которые, вероятно, будут преследовать меня до самой смерти: «Что бы ни было, оставаться человеком — единственный выход. Делать то, что диктует совесть, даже если это затронет близких. Кровное родство ещё ничего не значит… Я не смогла поступать по совести и при этом защитить близких. Не знаю, Дэн, как это возможно, но ты справишься. Я уверена. Ты умнее меня».
Мелодичный голос мамы звучит в моей голове снова и снова, причиняя почти физическую боль. Я закрываю глаза, и перед внутренним взором стоит её лицо: миндалевидные чёрные глаза, властный разлёт бровей, медный оттенок тёмных волос… А следом сразу же возникает ужасающая картина — как я вбегаю в комнату и вижу маму лежащей на диване. На щеках ссадины, из носа течёт кровь, губа разбита, перепачканная кровью футболка задрана и собралась под грудью, на рёбрах рана, края которой стянуты стежками, сделанными наспех, а на полу валяется окровавленный нож…
Если сегодня я не справлюсь, то мама верила в меня напрасно. Дважды разочароваться в себе просто невозможно. Или?..
Одна рука невольно тянется к другой и растирает кожу между большим и указательным пальцами. Помню, как Габриэлла делала так же, словно ведомая какой-то силой, что подсказывала ей правильные ответы. «В ладони что-то сверкает и привлекает внимание. Что-то блестящее, но неестественное».
Сейчас мне пригодились бы старые навыки.
Чёрный монах. Длань справедливость. Грош цена сверхспособностям, если даже они не сделают тебя всесильным. «Одну уже уберёг, — язвит внутренний голос, посылая по коже неприятный холодок, — хочешь повторить?..»
Я привык, что люди страшатся меня, помня о моём прошлом, но впервые за долгие десятилетия сам испытываю… страх. Чувство, которое почти незаметно, мимолётно охлаждая мою кожу, заползает под неё змеёй, проникает в грудь, сворачивается кольцами вокруг сердца, а потом начинает сжимать его и давить, вынуждая хватать воздух урывками и в конечном счёте задохнуться.
«Ты всегда был лучшим из нас. Но сломался», — слова Даны колючие, обидные и… правдивые. Да, сестра чертовски права.
«В темноте шепчут чужие голоса и под кожей растекается мрак. Ты поклялся себе, что новых голосов не будет. Но чувствуешь, что не сможешь сдержать обещание». Слова Габриэллы — слова, правдивость которых до конца мне, вероятно, никогда не постичь…
Я почти слышу их голоса. Я до сих пор помню, как зовут каждого из тех, кто долгие годы сражался со мной бок о бок: люди, роботы, даже артифики… Призраки прошлого сгущаются и слоняются за моей спиной. В зеркале я вижу их лица, поочерёдно выныривающие из лоснящейся темноты.
«В тебе есть свет. Но он совершенно неотделим от мрака. Трепетные чувства переплетаются с невыносимой тоской и глубоким чувством вины. Я вижу, как пульсируют разноцветные пятна — от светлых и нежных оттенков до тёмных и грязных». Габриэлла призналась, что не понимает, почему произнесла эти слова. Но я понимал. И я поражался.
Мои волосы высохли. Они в беспорядке падают мне на лоб, уши и глаза, а самые длинные почти достают подбородка. Стоит зачесать пряди, и, я знаю, воспоминания обрушатся на меня с новой силой.
«Холодный металлический блеск. Раны не болят, но будто никак не заживают». Сама того не понимая, Габриэлла ответила на вопрос, мучавший меня десятилетиями: почему прошлое не уходит из моей души? «Ты словно сам не хочешь исцеления». Она права. Я всё ещё не готов отпустить прошлое, потому что моя сила осталась там, позади, а новую веру я так и не обрёл…
Если бы Верховный Наставник мог читать мысли, то уже за один только отказ молиться новому богу и его пророкам Децеливират приговорил бы меня к Воздаянию, и тогда смертная казнь показалась бы меньшим из зол. Помню, эта мысль уже приходила ко мне однажды, когда я сидел в храме и наблюдал за тем, как подобострастно и раболепски граждане тянулись к своему славному спасителю — Верховному Наставнику. Когда-то они смотрели на него с неприязнью и омерзением, а теперь… теперь никто уже не помнит, что за существо он из себя представляет…
Да, кто-то мог бы сказать, что я утратил веру, а другой посчитал бы, что моя вера при мне, и я никогда от неё не откажусь. И то, и другое, вероятно, ложь, но какая разница?
«Сутана со стоячим воротником, символ всхода и длинные руки, что крутятся вокруг тела с нечеловеческой скоростью, тебя больше не пугают? Старческий взгляд не обещает возмездие за грехи?!.. От опасностей держаться подальше ты, по-моему, совершенно не собираешься! Контролируй своих демонов, парень!» — нотации Ньюта Оутинса звенят в голове, как сирена, а следом раздаётся тихий и нежный голос, что принадлежит Габриэлле: «Чувства всё ещё сильны, но человека давно здесь нет… Нет в живых. Есть и другой образ. Но его труднее уловить, он глубже, словно ты прячешь его. Это девушка». Интересно, что Габриэлла почувствовала бы сейчас, открой она мою душу вновь, как книгу? Натолкнулась бы она сразу на новый образ или не смогла бы проникнуть так глубоко в раненное сердце?
