сейчас она. Так как все знала.
С самого начала она с тревогой следила от аллеи, как он шел по развилке, слегка покачиваясь над водой.
Ночь оставила вместо него лишь тень, вознесенную в небо И во всем этом было такое одиночество, такое безграничная отчужденность совершенного, что она поняла все. И мелкими были перед этим все правила.
Гелена действительно не подошла бы, если бы он не лег на траву. Но это обыкновенное, человеческое движение напомнило ей что это юноша, моложе ее на семь лет.
...Когда они подошли к дворцу, было поздно. Нигде ни огонька. Каскады выключены, кроме «Побежденного Левиафана», и полную тишину нарушал лишь его шелест да еще соловьиный хорал.
— Прощайте, — бросил он, как другу, по-английски протянув руку, и осекся. Он был почти испуган своей вольностью... Словно той, другой, подал руку.
Но она спокойно протянула ему свою, и он ощутил касание ее пальцев.
— Бог мой, — промолвила она, — какие холодные руки!
Она смотрела на него внимательно. Очень внимательно.
— Мир как издевательство? — спросила она.
— Похоже на то.
— А кто говорил мне, что чудеса должны всегда сбываться?
— Ну, — невесело засмеялся он. — Не я. Кто-то другой. Какой-то одиннадцатилетний мальчишка.
— Вы помните, когда это было?
— Помню, — вдруг всплыло в его голове.
— Ну вот...
Молчание.
— Знаете что, — голос ее сел. — Не идите никуда. Если вам не будет грустно со мною — зайдите. Я растоплю огонь... Нельзя одному блуждать в такой холод.
Бросив эти слова, она сама испугалась их. Но он сказал «хорошо» так естественно, ни о чем не думая, кроме согласия, что она смолкла. У него было такое лицо! Темное, изнуренное, похожее на живую трагическую маску.
И с чувством, похожим на падение в ледяную воду, поняла, что пришло ее время. То, единственное.
Она протянула ему руку, так как за дверью, на лестнице, было темно.
— Идем.
...Загорелась свеча.
Он не был в этой комнате давно. Прошло семь лет. Но за это время, казалось, тут не изменилось ничего.
Простенький туалетный столик. Больший стол, возле которого глубокое кресло и козетка. Камин, в котором заранее подготовлены дрова и береста. Полка книг. За полукруглым окном — ночь.
Изменилось лишь одно: дверь в соседнюю комнату была отворена, так как она теперь тоже принадлежала ей. Да еще на стене висела картина. Его, Алеся, подарок после постановки «Медеи» — «Хата» Адама Шемеша. Обыкновенная белорусская хата под корявой, в цвете грушей, и старые, очень старые дедок и баба в белом, которые сидят на завалинке и с ожиданием смотрят на дорогу. А на всем этом — последний отсвет заката. Тысячу лет им ждать и не дождаться.
— Садитесь в кресло, — тихо предложила она.
Он сел.
— И сбросьте ботинки. Роса... Вот вам пантуфли... Оттопчите задник — иначе не налезут.
Она стала на колени и свечой подожгла бересту в камине. Пополз вверх дымок, потом желтоватый огонек. Яркий сине-красный огонь вырвался из плена и охватил дрова. Отблески пламени заскакали на ее лице. От этого, а может, от чего-то другого, глаза у нее были грустными.
По стенам бегали красные блики. Она села напротив его.
— Ну вот, давайте будем смотреть в огонь.
Он вдруг увидел, что ее туфельки тоже темные от росы. Протянул руку — это казалось ему естественным — и коснулся пальцами ее ступни.
— И вы еще смеете давать мне советы? Ну-ка, возьмите назад свои пантуфли.
— Я к огню.
Алесь искал глазами и увидел на ковре черно-красный плед.
— Приподнимите ноги... Вот так... И так...
Он поднял глаза, и они встретились с ее глазами. Больше, нежели у всех людей на земле, они внимательно, словно впервые видели, смотрели на него.
Краснота плеснулась по его щекам. Он понял, что сделал что-то такое, после чего ни ему, ни ей нельзя будет даже издалека взглянуть друг на друга, а не то что говорить, как все остальные люди.
Она взяла его руку.
— Что с вами произошло? Что?
Ей дорого стоили эти слова и это движение. Сердце падало. Но она видела эту страдальческую красноту и то, как он потом побледнел.
— Не знаю, — ответил он.
Его действительно трясло.
Приложила неподвижные губы к его лбу.
— Ничего. Это просто от тепла выходит холод.
Рука парня лежала в руке женщины. Он осмелился и, протянув вторую руку, взял ладошку и спрятал ее в своих ладонях.
— Глупость, — сказал он. — У меня в деревне была белка. Когда, бывало, сделаешь из ладоней «домик» с круглым входом, так она сразу лезет туда, накроется хвостом и спит. Вот так и сейчас.
Она пошевелила большим пальцем спрятанной ладошки.
— Вот и хвост... Действительно, глупость.
— Конечно, глупость.
Скакал огонь. Красные отблески бегали по ее лицу. Оно было бледным, с нежной и удивительно красивой кожей.
— Хорошо? — спросила она.
— Хорошо, — ответил он.
— Так зачем было идти в ночь? Человеку нельзя быть одному
— Ненавидящему человеку нельзя быть с людьми. Его надо чураться, как заразного. И я не имею права на снисходительность людей.
— Почему?
— Я сегодня убил двух человек... То ли я не убил... Но я представил себе, как это буду делать.
— Такое преступление есть у каждого.
— Разве? И у вас?
— Конечно. Помните, как мы на масленой организовали пирушку в «диком зале»? Актеры и вы. Помните, крылья были вокруг, и лики, и жесты покорности и гнева?
— Помню, — ответил Алесь.
— И песни помните?
Звуки «Любимого» возникли в ушах Алеся. Звали и как будто обещали что-то голоса. И он опять плакал возле ног гранитной фиванской обезьяны: «Боже, отдали от меня».
— Помню, — побледнел он.
— Ну вот. Я понимала тогда. Они тоже совершили что-то наподобие убийства.
— Вы не пели, — отметил он.
— Я не пела.
— Я не могу ненавидеть, — признался он. — Не могу убивать. Не могу, чтобы мир был как издевательство. Не могу, чтобы холод. Я хочу, чтобы между людьми всегда было... вот так.
— Так будет, — поддержала она.
— Когда?
— Разве я знаю когда? Наверняка тогда, когда вот эти старики дождутся детей. Всех. Забывших и предавших, закованных в кандалы и убитых. И, главное, каждый день устраивающих для другого хоть маленькое
