— бросил Корчак. — Чего они тут?
— А что, Днепр для тебя только? — спросил Кондрат. — Он уже третий день у нас. Нельзя было не взять. Вот мы вчера нарочно ставную сеть возле трех верб поставили, а сегодня погнали его убирать. Время есть... Ты не заводись, Корчак, он человек хороший.
— Значит, поспешим, — продолжил Корчак. — А ты, Кондрат, смотри. Как очертя голову бросаешься. Чтобы не пожалел.
Кондрат улыбнулся одними зубами.
— Ты еще не господствуй. Ты мужиков не знаешь. Если кто-то и пойдет к тебе — ты не задавайся, атаман. Ты с ними — как с братьями. Они натерпелись. Им нового пана, да еще из хамов, — не надо.
— Что плетешь? — спросил нелюдимый Юльян.
— А то, что твоя спина, видимо, по новому седлу плачет, Юльян. Упаси бог из хама — пан, а из дерьма — пирог.
Покивач неожиданно согласился:
— Я тебе это, Корчак, семь лет назад говорил.
Корчак сдержался:
— Ладно. Погорячился я.
— И я говорю, — не отступал Кондрат. — А станешь горячиться — дела не будет. Досадно тебе — никто не держит. Отворачивай да греби воду. А хочешь остаться — нас уважай. Мы тебе друзья, а не батраки. Крепостничество — оно на всех лежит. Потому решили бунтовать.
Корчак засмеялся.
— Ну, хватит, хватит. Сам понимаю. Мужики-и. Одна мы кровь. На одной воде замешаны. — И он показал на безграничное половодье: — На его вот.
— Рассказывай, — бросил Кондрат.
— Я некоторым панкам под Дощицей учинил-таки, — признался Корчак. — Ночь на чистую пятницу. Две усадьбы сожгли хлопцы...
— Вместо божьих свечей да факелов, — с мрачным весельем отметил Ципрук Лопата. — Да что из того? Это сто верст по Днепру. К нам и дымком не потянуло.
— Теперь вас тут ожидают, — буркнул нелюдимый Юльян Лопата. — Чего вас туда понесло, если враги — тут. Кроер — тут. Мусатов — тут. Балдавешки эти, Таркайлы, — тут.
Отец иронически смотрел на сына.
— Не думал я, что ты такой. Знал, что дурак, но что тако-ой...
— Отец говорит правду, Юльян, — поддержал Корчак. — Отсюда начинать — концы были бы. Кроер прослышал. Он с осени сотню черкесов в усадьбе держит. Без крови не обошлось бы... Да еще в окрестности голубых нагнали, солдат, земской милиции. Получается, ты меня на смерть приглашаешь, а рожа такая — словно на рюмку.
— Осел — ременные уши, — отозвался Янук.
И осекся. Автух положил ему на плечо ладонь, сжал.
— Не вякай... Наше дело... маленькое. Слушай... вот.
Неприятные люди были Лопаты. Андрей и Кондрат, переглянувшись, поняли, что подумали одно и то же.
— Они нас тут ожидают, — пояснял Корчак. — A я иду в другое место. Куда — услышите. Вы остаетесь. Передавайте мне вести. Людей готовьте, кто захочет. Ты, Автух, сразу, как только узнаешь, что солдат стало меньше, — ко мне. Я тогда скоро приду! Ну, кто из вас тогда со мной пойдет?.. Лопаты — это ясно. А кто из рода Кохно?
— Я, — неожиданно ответил с верхушки дуба головастый Левон. — Вы там потише. По воде далеко слышно.
— Хорошо, — притих Корчак. — Еще. Смелее, хлопцы. Помогать-то вы тут все помогали. И жрать собирали... и порох... и прятали, когда надо. А вот пойти вместе, когда приду? Когда сыроядцев этих тормошить будем?
— Пожалуй, я, — сказал Иван.
Кондрат и Андрей переглянулись. Иван был любимым братом Галинки.
— И я, — бросил Петрок Кохно. — Я — с Левоном.
— А вы?
— Мы — нет, — ответил за себя и Ципрука Макар. — Не с руки. Землю тогда кому пахать?
— Не хотите, — промямлил Корчак. — Проспите только Царство Небесное.
Черные пронзительные глаза встретились с глазами Когутов.
— А вы?
Кондрат взглянул на Ивана, и тот ухарски подмигнул ему.
— Что ж, — вздохнул Кондрат, — пожалуй, и мы. Чего тут. Бунт так бунт. Каждый год бунты.
Приднепровье действительно бунтовало часто.
— Ладно, — сказал Корчак.
— Ты не злись, — произнес Ципрук Кохно. — Мы не доносчики. Будем помогать.
— И на том спасибо, — склонился Покивач. — Вольному воля.
— Ты обещал Даньку-пастуха привести, — обратился к Кондрату Корчак. — Что там?
— Не соблазняется, говорит: ерунда все. Что мне, говорит, девок мало или еды? Кормят, говорит, люди: и в суму кладут, и на зиму дают.
Кондрат так передразнил интонацию и мину Даньки, что все захохотали.
— Мне, говорит, под мостом с безменом не так весело будет, как с тем же безменом в своей хате на холодного Юрья. И не так сытно, как на Юрья весеннего.
— Вот балда, — заметил Янук.
— Почему балда? Каждому свое. Этому — чистое небо да коровы в черемухе. Красота!
Все опять засмеялись.
— Достаточно, — прервал вдруг Корчак. — Теперь, хлопцы-казаки, говорите, кого тут прежде всего жечь будем, когда приду.
Все немного примолкли. Одно — бунтовать «где-то там», а совсем другое — в округе, где все друг друга знают. Одно дело — пускать красного будимира где-то под Дощицей, а другое — осуждать на «огонь и поток» людей, которых знали.
— Земли Загорских нам не по зубам, — подтолкнул людей Корчак. — Эти хоть и смиренные, но отчаянные. Так будут защищаться — пыль от нас полетит.
Добродушный Петрок Кохно вдруг разозлился.
— На таких нападать — мы тебе, Корчак, не друзья, вот что.
— Что, телята?
— Телята не телята, а против таких идти — душу погубить. На злых так пойдем, что нас еще на сворке держать будет надо. А добрых — не тронь.
— А крепостничество?
— Не они его завели.
— Крепостничество...
— Тьфу! Ты ступай взгляни, как в Могилеве лупаловские кожемяки живут?! Как гребенщики в Подуспенье?! Кровью харкают, а свободные люди.
Добродушный Андрей изменился в лице. Нежный глубинный румянец залил лицо.
— И это правда, — одумался внезапно Автух. — С добрых начнем, а как за злых возьмемся — то защищать их нагонят солдат.
Отец удивился. Взглянул на сына даже с каким-то уважением. И слова Автуха заставили задуматься даже Корчака.
— Чего спорим? — упрямо настаивал Корчак. — Я не согласен. Но я и говорю: не по зубам.
