которая взирала на него почти по-матерински — торжественно и снисходительно. На площади Утраченного Времени ее узнавали по пышному платью из желтого атласа; сейчас она была именно в этом платье. Такого же цвета ленты обвивали ее мощное предплечье, на голове сиял венок из бессмертников. У ног странной пары веером лежали пять карт из гадальной колоды, которые должны были сгореть вместе с ветками бузины и старыми письмами, если бы Эшлим не спас их из огня в саду Одсли Кинг.
Depouillement — Оскудение, Холодная прибрежная полоса, затопляемая во время прилива. Глубоководные твари высовываются из воды. В небе стаи сов…
Лилейные мальчики — Повелители мнимого успеха. Несколько мальчиков с белоснежной кожей прыгают, точно лягушки, вокруг костра, в котором горят ветки синеголовника и тиса…
Город — Небытие. Собака между двумя башнями…
Повелитель Первого Деяния. Обезьяна в красном камзоле машет дирижерской палочкой, а человек и крыса отплясывают шутовской танец…
Eclaircissement — Просвещение, или Пир алхимиков. Распорядитель пира лежит под водой в море. В одной руке он держит букет шиповника, в другой — колокольчик…
— Что вы делаете? — шепотом спросил Эшлим. Карлик подарил ему скромную улыбку, потом чуть пошевелил свободной рукой и показал кусок мыла, утыканный обломками бритвенных лезвий.
— Погодите! — закричал Эшлим. Сейчас должно было случиться что-то ужасное. Художник завопил не своим голосом и бросился через зал:
— Как насчет Одсли Кинг?
Гадалка подняла руку. Карлик заморгал. Карты, лежащие на полу, осветила радужная вспышка — казалось, под ними внезапно зажегся ослепительный свет. Эшлим чувствовал, как блики ползут у него по лицу: желто-зеленые, алые, глубокого синего цвета, точно отсветы тающего витража. Они скользили по древней зале, и в этом было что-то невыносимо новое. Художник отшатнулся.
— Погодите!.. — воскликнул он, защищая рукой глаза. Но прежде чем ему это удалось, он успел увидеть, как карлик и гадалка начинают сжиматься, словно этот странный слепящий свет иссушает их, превращая в подобие волосяных куколок. Какая-то бумажная лента все быстрее и быстрее кружилась на полу, точно мусор на углу во время сильного ветра, пока оба со слабым вскриком не упали прямо на карты.
Комнату залило белое сияние, настолько яркое, что сквозь кожу и плоть можно было разглядеть собственные кости. Эшлим застонал и тяжело рухнул на пол.
Когда он смог снова открыть глаза, в комнате не осталось никого, только он и карты. Сияние, которое все еще исходило от маленьких картонных прямоугольников, опалило их, и они разлетелись по всем углам. Художник опустился на колени, подобрал их, шипя от боли и дуя на кончики пальцев… и ему показалось, что на карте под названием «Город» появились две фигурки, бегущие в сторону башен.
— Погодите! — прошептал он, чувствуя, что сходит с ума от страха и горя.
Свет угас так же внезапно, как и вспыхнул.
После гибели одного союзника и бегства двух других Эшлим остался один — и не узнавал места, где его оставили. Однажды ночью чумная зона раздвинула свои границы на две мили, а то и на три. Высокий Город наконец-то был взят. Позже Эшлим напишет:
«Кажется, все площади и улицы незаметно погрузились в состояние тихой запущенности. Обрывки бумаги крутятся на ветру у моих ног, когда я пересекаю пустое шоссе Аттелин, уходящее куда-то вдаль. Чаши фонтанов на площади Дельпин сухи и полны пыли, каменные плиты стали скользкими от птичьего помета, насекомые кружатся и падают в оранжевом свете фонарей на Камин Ауриале. Чума проникла всюду. Весь вечер в салонах и гостиных Высокого Города то и дело становилось тихо, в разговорах проскальзывали паузы и faux pas.[27] Опустошенный и усталый, я прислонялся к какой-нибудь знакомой двери, чтобы перевести дух. Скорее всего никто ничего не услышал, а если и услышал, то счел не более чем еще одной попыткой вторжения в их мирок, еще одним резким, одиноким звуком, который ненадолго оживит угасающую беседу, бесконечный обед с теплыми соусами и переваренной бараниной или на удивление невыразительную игру приглашенного по случаю скрипача — который потом качнет своим инструментом и пожалуется: «Ну и скверная же пошла нынче публика».
Душевный разор, в котором пребывает город, воплотился в невиданном прежде беспорядке улиц. Это город, который я знаю — и все же не могу найти в нем дорогу. Улицы становятся бесконечными. Переулки замыкаются сами на себя. Знакомые дороги повторяются в бесчисленных рядах пыльных каштанов и железных ограждений. Если мне удается выбраться к садам на Хааденбоск, я тут же заблужусь на Пон-де-Ар… и все заканчивается тем, что я стою на мосту и смотрю на собственное отражение, распадающееся в маслянистой воде. События, свидетелем которых я стал в башне Великого Каира, потрясли меня, но горе и стыд, которые охватили меня после смерти моего друга, все еще сильны. Кроме того, мне приходится бороться со стремительно нарастающим страхом за Одсли Кинг. Все забыли ее, кроме меня.
В итоге счастливый — или несчастный — случай привел меня на верхнюю площадку лестницы Соляной подати».
Здесь Эшлим столкнулся с Братьями Ячменя, Гогом и Мэйти, которые поднимались навстречу из Низкого Города, держа в объятьях огромное количество бутылок. Всю ночь они оплевывали полы в кондитерской Эгдена Финчера. Увидев, что Эшлим направляется в их сторону, они встретили художника сальными усмешками и побежали обратно, точно нашкодившие сорванцы, толкая друг друга и перешептываясь:
— Смотри, да это же викарий!
Но у подножия лестницы возле маленьких железных ворот, через которые предстояло пройти каждому, кто хотел попасть в Низкий Город, Братьев словно одолели сомнения. Они преградили портретисту путь, фыркая, покашливая и вытирая носы рукавами.
— Пропустите меня! — выдохнул Эшлим. — Думаете, мне охота тратить на вас время? Один мой друг уже умер, и в этом вы виноваты!
Братья смущенно уставились на носки своих «веллингтонов».
— Послушайте, ваша честь, — пробормотал Мэйти. — Мы не знали, что тогда было воскресенье. Простите.
В это время он украдкой пытался отчистить один ботинок ребром другого от вонючей глины. Его брат занимался тем же самым: сняв шейный платок, он безуспешно стирал пятна грязи, рыбьей слизи и затвердевшей крысиной крови со своего жакета. Воняло от него просто ужасно. Он робко поднял глаза и вполголоса затянул:
Изгнанные из Батлинса, Билстона и Мексборо,
Наглые Братья Ячменя,
Властелины спутанной нити…
— Вы что, спятили? — возопил Эшлим.
— Мы еще не ужинали, — признался Гог, поплевал на руку и пригладил благоуханные кудри своего брата.
Эшлим
