и дело подростки высовывали головы из окон и кричали «Пошли все на…!», и ветер уносил их крики. Позже, выходя из поезда, мы видели, как они прыгали взад-вперед через невысокий металлический барьер — залитые желтым, как натрий, светом, — легкие, непостижимые и полные сил, как кузнечики на солнце. Чувствуя мое разочарование, мистер Амбрэйсес мягко заметил:
— Случается, что нам так хочется туда попасть, что мы непременно находим путь.
— Я еще не настолько стар, — отозвался я.
Мистер Амбрэйсес жил по соседству вот уже два года. Впервые я узнал о его существовании, когда смотрел новости. Тело под цветным одеялом, внезапно упавшее в футе от забора из рифленого железа; камера, наползающая на маленький красный мазок — словно у кого-то пошла кровь носом… Он вытер ее туалетной бумагой; потом как бы в недоумении перевел взгляд на вертолеты, щебень, на какую-то важную персону, входящую в здание, женщину в конце улицы… И тут за тонкой перегородкой послышался тихий, довольный смешок мистера Амбрэйсеса: «Хе-хе-хе». Я перестал следить за экраном. «Хе-хе-хе», — смеялся он, и я чувствовал себя так, словно смотрю фильм на незнакомом языке. Он-то смотрел только комедии положений и шоу из варьете.
В первый раз его смешок подействовал на меня как катализатор, обостряющий чувствительность к явлению, именуемому «мистер Амбрэйсес». Я начал замечать его повсюду, точно новое слово, которое только что узнал. В саду, где в застекленных дождем бетонных дорожках отразилось небо; в кафе «Мария» с каплями джема на пальцах — он слизывал их короткими клевками, точно ребенок или животное; в продуктовом отделе Солсбери с пустой металлической корзиной, которая висела у него на руке — там он разглядывал полку с мясными консервами… Повсюду был этот человек средних лет в грязном замшевом пальто. Казалось, ему совершенно нечего делать. Я видел его в автобусе во время однодневной поездки на Мэтлок Бат, в одной овчинной рукавице. Его брюки казались слишком велики, из-за чего задняя часть отвисала и болталась между ног, точно клапан палатки — возможно, потому что была пришита ярко-желтой ниткой, грубой, как проволока. В автобусе сидело множество пожилых дам, которые улыбались друг другу, кивали и читали вслух все, что было написано на указателях, словно одни придумывали пейзажи, мимо которых они проезжали, а другие повторяли, чтобы не забыть.
— Смотрите, это Джодрелльская антенна!
— Джодрелльская антенна…
— А вот А623!
— …А623.
В первый раз, когда мы заговорили, мистер Амбрэйсес сообщил мне:
— Своеобразие — не предмет договора. Своеобразие, которого вы достигли в результате соглашения — всегда тюрьма.
В другой раз я отправился покупать «вапону». Повсюду возвышались домики, которые все лето кажутся такими уютными — так и хочется туда зайти, но в первую же неделю сентября в них поселяются сырость и холод. Комнатные мухи, которые весь август бодро ползали по незрелым стручкам люпина под окном, теперь искали любую теплую поверхность — тепло притягивало их, как магнит. Особенно они любили пол возле электрокамина и пыльную заднюю сетку холодильника. Они облепляли даже стенки чайника, как только тот чуть-чуть остывал. Еду этим летом невозможно было оставить ни на секунду. По утрам, стоило мне присесть и вытянуть ноги, чтобы немного почитать, как мухи начинали ползать по моим икрам.
— Кажется, у вас та же проблема, — сказал я мистеру Амбрэйсесу. — Я пробовал их травить, но им все нипочем… — я продемонстрировал ему коробку «вапоны», украшенной изображением огромной мухи. — Может, повторить попытку?
Мистер Амбрэйсес кивнул.
— Обычно этому есть два объяснения, — начал он. — В первом нас просят представить некое место — трещину в бетоне в Чикаго или Нью-Дейли, смерч в пустом пригороде Праги, бутылку со скисшим молоком на Брэдфордском мысу, — откуда непрерывным потоком выползают мухи, точно дым, возникающий на каком-то ужасном фундаментальном уровне. Вот о чем спрашивают люди — хотя сами об этом не знают, — когда возмущенно вас спрашивают: «Откуда они только берутся, эти мухи?» Эти места похожи на дыры в стене нового дома, из которых торчит изоляция — что-то такое, что осталось от тех времен, когда этот мир только конструировали. Вполне адекватная модель процесса, чем-то даже симпатичная. Но она безнадежно устарела. Я предпочитаю другую. Она заключается в следующем: Вирикониум со скрежетом ползет мимо нас и тянет за собой огромный кусок своего мира, который цепляется за огромный кусок нашего мира. Энергия, которая при этом вырабатывается, принимает форму этих насекомых. Знаете, как искры, которые летят во все стороны, когда два огромных маховика чиркают друг о друга.
Вот как начинается один знаменитый роман:
«Я попал в Вирикониум в тот век, который может обнаружить себя лишь в собственных символах, в эпоху, когда каждый стремится выразить собственный опыт через символические события прошлого.
Я следил за собой как бы со стороны. Вот я поднялся на борт авиалайнера, который взмыл в воздух. Над Атлантикой раскинулось другое море — море из белых облаков, оно горело на солнце. Единственная вещь, которую мы узнали в этом бескрайнем белом пространстве — след другого авиалайнера, который летел параллельным курсом. Потом все исчезло. Нам предложили поесть, посмотреть фильм, потом другой. Капитан извинялся за неблагоприятные ветры, за турбулентность, хотя путешествие представлялось нам более чем спокойным. Казалось, он приносит извинения за свое трудное детство.
Свет в Вирикониуме похож на свет, который вы можете увидеть разве что на конвертах виниловых пластинок и цветных вклейках. Фотографическая точность всех линий и пустое синее небо — вот одна из наиболее характерных особенностей пейзажа Вирикониума. Кажется, что обычные предметы — книга, ваза с анемонами, чья-то рука — нарочно подсвечены так, чтобы выделяться на общем фоне. Эта подсветка словно подчеркивает неповторимость каждого из них. Их визуальная отчетливость превращается в некую метонимию реальности, которую мы чувствуем и в них, и в нас самих.
Я поселился в одном из высоких серых зданий, которые выстроились в линию на высотах над Мюннедом».
И конечно, вам не удастся просто взять и полететь туда.
Вскоре после поездки в Йорк я устроился на работу в городе, в кафе для туристов. Кафе называлось «Врата» и существовало при книжном магазине. Идея заключалась в следующем: вы можете зайти, пройтись вдоль полок, полистать книгу, а заодно выпить чашечку кофе. У нас было пять или шесть столов, покрытых синими скатертями, весьма ограниченное меню, в котором числилась только самопальная выпечка, и картины местных художников на стенах. В сырую погоду в середине дня, когда тринадцать клиентов обжирались печеньем и информацией на деревянных стульях, кафе
