ней Эгберт и Магдалена и как дурно отплатила она им за их благодеяния. Но тут воображение рисовало ей образ Витторио, и она опять чувствовала себя довольной и счастливой.
Париж привёл её ещё в больший восторг. Огромный, блистательный город, мишура, которой она могла украситься, произвели на неё своё действие. Часто заходил шевалье в её маленькую квартиру в городском предместье, где хозяева, старые эльзасцы, с трудом понимали её, но старались всячески угодить ей благодаря деньгам Витторио.
Чёрная Кристель жила как в чаду среди чуждого, непонятного и одуряющего мира, окружавшего её. Опьянение представляло для неё столько прелести, что она не хотела очнуться. Но против её воли любовь пробудила от сна её разум. Выведенная таким образом из состояния полусознательного блаженства, она уже не могла вернуться к мраку прежнего существования. У ней появилось осознание действительности. Понять характер Витторио она не могла, но для неё всё более и более делалось очевидным, что он хочет во что бы то ни стало отделаться от неё и что наступил конец её счастью. Чувство самосохранения заговорило в ней; она не хотела без борьбы потерять человека, которого любила. Её ревность раздражала его и приводила в дурное расположение духа. Он мучил и бил её. Для него любовь была только средством, чтобы выманить её из дома Эгберта и иметь в своей власти единственную свидетельницу его преступления. Теперь, когда его цель была достигнута, ничто не связывало его с ней; он счёл за лучшее бросить бедную, обманутую девушку в необъятную пропасть гигантского города. Всего лучше, если отчаяние доведёт её до самоубийства. Их связь держалась на волоске; нетрудно было порвать её. Мало-помалу он прекратил свои посещения. Из остатка сострадания он подарил ей однажды кошелёк с золотыми, зная, что это только временная помощь и что скоро нужда вступит в свои права.
Быстро была поднята Кристель на высоту своего счастья, но ещё быстрее слетела она вниз. Целые недели ждала она его ежеминутно днём и ночью. Может быть, он болен или уехал из Парижа? Где найти его в огромном городе, среди людей, говорящих на чужом языке, на котором она едва выучила несколько слов? Её хозяева не знали, где он, и не хотели помочь ей в поисках. Им казалось вполне естественным, что простая девушка так скоро наскучила знатному господину. Если она осталась без всяких средств, то кто виноват, что в дни счастья она не сумела обеспечить свою будущность. Её выгнали на улицу. Блуждая по городу с утра до поздней ночи, она просила милостыню, пела в шинках. Инстинкт бродяги помогал ей отыскивать себе ночлег. Прошлую ночь она провела в будке, где садовники складывали свои инструменты, и, поднявшись с рассветом, бродила по саду без определённой цели. До её слуха долетели немецкие слова. Она стала прислушиваться и узнала голос Эгберта, который разговаривал с графом Вольфсеггом. Ей хотелось дождаться ухода графа, чтобы подойти к своему бывшему господину и молить его о помощи и защите. Но тут появление нарядной дамы остановило её. Она услышала имя Витторио Цамбелли. Всё помутилось в её голове, когда она узнала страшную новость...
Её везут в госпиталь на rue Tarante, напротив дома, где живёт Беньямин Бурдон. Бессознательно, как ребёнок, покоится она на руках женщины, нанятой Эгбертом. Он сам сидит напротив, но неподвижные, стеклянные глаза несчастной девушки не узнают того, кого она в былые дни называла своим ангелом-хранителем.
Глава II
— Здесь вы можете следить за ходом нашего разговора и выйти к нам в удобную минуту, — сказал Беньямин Бурдон, приглашая графа Вольфсегга и Магдалену в свою библиотеку, которая была рядом с зелёной залой, где висела голова Медузы над зеркалом.
Тюремное заключение в башне Vincennes начертило несколько преждевременных морщин на тонком лице Бурдона, но в общем наружность его нисколько не изменилась.
С графом он держал себя крайне сдержанно и, видимо, избегал всякой близости, но Магдалена с первого раза очаровала его своим умом и простотой обращения. Он интересовался ею, как невестой своего друга, и находил, что её жизнь представляет много общего с его судьбой. Она также была жертвой предрассудков, которые лишили её положения в свете, принадлежавшего ей по рождению.
— Если при нынешнем общественном устройстве должны существовать сословия, — сказал он однажды Эгберту, — то Магдалена не хуже других выполнила бы роль маркизы Гондревилль. Бедные охотно обращались бы к ней за помощью; она не оскорбляла бы их своей напыщенностью и тщеславием, между тем как Антуанета...
Он не кончил своей речи из боязни огорчить Эгберта.
Если при своём нерасположении к аристократам он сам вызвался примирить графа с певицей, то этому, с одной стороны, способствовала его дружба с Магдаленой и Эгбертом, а с другой — желание унизить гордого дворянина.
Граф Вольфсегг, несмотря на неприятную весть о предполагаемом браке Антуанеты и беспокойство, которое он испытывал в ожидании предстоящего свидания, употреблял все усилия, чтобы поддержать разговор. Бурдон отвечал односложными фразами. Магдалена казалась печальнее обыкновенного. К заботам о собственной судьбе присоединилось сожаление о Кристель. Бурдон, внимательно осмотревший больную, не мог сообщить ей ничего утешительного. Рассудок бедной девушки помрачился от сильных страданий; здоровье было надорвано крайней нуждой и случайными ночлегами.
Вошёл Эгберт. Первый его вопрос был о Кристель.
Бурдон ответил, что не надеется на её выздоровление.
— Неужели, — добавил он с горечью, — никакая кара не постигнет негодяя, погубившего это несчастное существо? Между тем здравый рассудок приводит меня к убеждению, что эта история сойдёт ему с рук, как и смерть моего отца. Закон бессилен против людей, которым покровительствует Бонапарт.
— Вряд ли император станет держать около себя человека, против которого существуют подобные обвинения, — возразил Эгберт. — Нужно только, чтобы кто-нибудь рассказал ему о личности Цамбелли.
Граф Вольфсегг недоверчиво покачал головой.
— Как всегда, так и в этом случае, — сказал он, — французский император поступит так, как ему будет выгоднее. Если Цамбелли ещё нужен ему, то ничто не заставит его прогнать от себя этого человека; если же Наполеон выжал из него всё, что хотел, то воспользуется первым предлогом, чтобы бросить его как негодный лимон.
— Злодей никогда не отступится от своего сообщника, — заметил Бурдон. — Тирану нужны убийцы! Напрасно думают, что Наполеон успокоится на лаврах около своей молодой супруги. Он скоро опять сядет в седло. Только в походе он чувствует себя бодрым и здоровым. Если продолжится мир, он растолстеет,
