Читаем без скачивания Святослав Великий и Владимир Красно Солнышко. Языческие боги против Крещения - Виктор Поротников

Наскоро перекусив, Кнут засобирался уходить, с ним увязались еще трое, которым скучно сидеть сиднем и, конечно, тоже хотелось найти себе женщин. Остальные уже стали приходить в себя после вчерашней попойки и медленно выползали во двор. Уходя, Кнут огляделся и фыркнул: толку-то что проснулись, тут же улеглись досыпать на солнышке! Раскатистый хохот варяга испугал нескольких ворон, усевшихся полюбопытствовать что происходит на Поромонь-дворе.

Торг шумел как всегда. Варяги не пошли в ряды, где торговали кожами с их кислым запахом, не стали осматривать изделия кузнецов и бондарей, их не интересовали большие кади с зерном или сарацинским пшеном, конская упряжь и даже оружие! Они искали арабских купцов.

Ряд, где торговали всякими порошками и украшениями мужички в чалмах и цветастых халатах, нашелся не сразу. Конечно, он был подальше от кожемяк и конников с их пронзительными запахами, возле златокузнецов. Варягов никогда не пугал запах, даже вонь, но они понимали, что тонко пахнущие дурманящие или горчившие порошки не станут продавать подле кислой вони от кож или конского навоза.

Кнут подошел к купцу в цветастом халате, сидевшему перед несколькими горками снадобий, и только нагнулся ближе, чтобы задать интересующий вопрос, как невесть откуда вынырнувший мальчишка вдруг с силой дунул на одну из горок, и она разлетелась прямо в лица варягу и купцу! От неожиданности и возмущения оба вдохнули вместо того, чтобы задержать дыхание. Пока они чихали и кашляли, потому как разлетелась горка жгучего перца, мальчишка сумел удрать. Вокруг от души хохотали новгородцы, не потому что были против варяга или купца, а просто от нелепости случившегося.

Кнут так злился, что даже не смог разглядеть пройдоху. Настроение было испорчено. Прочихавшись, он решил уйти совсем, но тут на беду рука сама потянулась к полненькой женской фигуре, оказавшейся рядом. Варяг с удовольствием облапил ее зад, мало задумываясь, к чему такое приведет. Молодка взвизгнула и отскочила. Все бы обошлось, но рядом оказался ее муж. Новгородец не из слабых, он наскочил на Кнута, как петух на незваного гостя:

– Пошто бабу обидел?!

Варяг даже чуть смутился, может, впервые в жизни:

– Да не тронул я ее!

Но ущипнул, видно, сильно, женщина стояла, поневоле держась за то, на чем сидят, с глазами, полными слез и от боли, и от унижения. Муж то ли сильно любил свою жену, то просто посчитал себя слишком оскорбленным, продолжал наседать на Кнута:

– Пошто вы, варяги, наших баб завсегда обижаете?! Вы для того князем званы, чтобы безобразничать?!

Трое варягов вмиг оказались в плотном кольце горожан. Та самая молодка уже отступила в сторону, а новгородцы все ярились Припомнить варягам было что: они действительно безобразничали в городе, хватали попадающихся под руку женщин и частенько не только лапали, но и насиловали. Холопки жаловаться не рисковали, заступиться некому, а вот новгородки давали отпор и грозились рассказать мужьям. Рассказывали, может, и не все, потому как стыдно, но уже многие горожане знали о варягах-насильниках. Только Кнут никогда этим не занимался, умел если и облапить, то только холопку и чаще с ее согласия.

Толпа, прижавшая варягов к одному из лотков, все наседала с криками:

– На новгородское серебро живете и нас же обижаете?!

– Пошто жен наших позорите?

– Пошто рукам волю даете, проклятые?!

Кнут с изумлением заметил, что большинство из наступавших на него сами бабы, их руки тянулись к его бороде – вырвать, к его глазам – выцарапать. Варяг все же сумел вырваться, оставив клок своей одежды в руках у разъяренной толпы. Трое его товарищей пострадали от женских рук гораздо сильнее, были нещадно биты, раздеты и вернулись на двор уже ввечеру без портов. Но никто не рискнул посмеяться над бедолагами, все понимали, что и сами могли бы вот так оказаться в окружении взбунтовавшихся женщин.

А над Новгородом гудело било, созывая горожан на площадь Торга. Купцы спешно собирали товары, они лучше других понимали, что дело может, кончиться плохо. Будь князь Ярослав в городе, может, и смог бы разрешить спор между горожанами и варяжской дружиной, но он, как всегда, жил в Ракоме. Туда даже звук вечевого колокола не долетал.

На вече стоял крик:

– Пошто варяги нас обижают?!

– …насильничают над нашими женами?!

– …прохода не дают молодкам?!

– Доколе мы будем терпеть такое насилие?!

Кто крикнул: «Бей варягов!» – неизвестно, только вся толпа, вооружившись кто чем мог, кто кольями из соседнего тына, кто оглоблей, кто попросту камнями, а кто и звонким мечом, бросилась к Поромонь-двору. Варяжская дружина, понимавшая, что может быть свара, однако никак не ожидала, что новгородцы нападут этой же ночью. Вернее, был вечер, когда сами дружинники сидели за ужином. Доесть не пришлось, расправа обозленных новгородцев оказалась крутой, перебили не одну сотню варягов! Остальные спасались, перелезая через тын двора и прыгая в Волхов, в надежде добраться до другого берега и скрыться во владычьих покоях. Все же епископ не должен допустить избиения варяжской дружины!

К утру на Поромонь-дворе оставались только перебитые варяги да разбросанный повсюду скарб. Конечно, немало нашлось тех, кто поспешил воспользоваться суматохой и пограбить двор, но все же новгородцы больше мстили за свою поруганную честь. К князю уже ускакал гонец с сообщением о ночной резне. Беспокойным выдался конец июля в Новгороде…

Никто не знал, что в Киеве и того хуже…

Князь, исхудавший от болезни и враз постаревший, устало следил глазами за прислуживающей холопкой. Он всегда выбирал себе красивых девок, вот и эта – кровь с молоком, грудь рвется из рубахи – подхватила одежду, которую надо почистить, и вышла, покачивая крутыми бедрами, не замечая пристального взгляда Владимира. Князь вздохнул – не будь болен, не дал бы вот так удалиться, и сам себя одернул – грешно же!

Его так и не стали звать христианским именем Василий, остался для русичей Владимиром, даже византийцы привыкли.

Князь принял новую веру вместе с новой женой, точно сразу прозрел и глазами и душой. Он поверил в то, что сможет замолить все свои грехи, и стало намного легче.

Но тогда Владимир начал еще одно дело. Идя с дружиной к Корсуни, он поневоле проехал несколько сожженных дотла весей на границе со Степью. Именно эта дорога помогла увидеть, как беззащитна Русь от набежников. Кто только ни воевал ее: гунны едва не уничтожили, хазары столько лет дань и скорой и людьми брали, теперь вот печенеги, за ними придут другие. Как заслониться, если от веси до веси далеко? Уходят люди дальше в леса, бросая дедовы земли, только чтобы в полон не идти. Тогда с печенегами стоял мир, но и без большой рати мелких набегов каждый год хватало. Каждый набег – это смерть многих людей, сожженные веси, разоренные поля… Владимир вздыхал: мало крепких градов по границе со Степью, до самого Киева и Чернигова их вообще нет. Там же пришло решение – ставить новые грады, чтоб защитить землю русскую от набегов. Добрыня на такие речи только усмехался: грады-то ставить можно, только кто в них жить станет, да и защищать тоже? Как бы не получилось, что те пустые грады печенегам против русичей и достанутся. Где людей наберешь? Полян скоро совсем не останется. Князь обвел взглядом свою дружину, и то верно, полян столько в полон увели, что скоро земля пустой стоять будет. И вдруг понял – не одни поляне да северяне заслон для Руси держать должны! Надо всех звать от древлян до вятичей, от уличей до ильменцев! Вся Русь должна от Степи городиться.

Все казалось ясным и верным, но неожиданный отпор получил снова от волхвов. Те не хотели, чтобы из родов уходили молодые и сильные, чтобы рушились родовые устои, смешивались меж собой племена. Слово волхва для соплеменников закон. Добрыня дал совет, последовать которому было и легко и тяжело одновременно – крестить русичей! Христианский бог для всех будет един, и волхвы над людьми не властны.

Первыми крестились кияне, плач стоял в городе великий, но княжьей воле подчинились. А дальше покатилось уже помимо его воли.

Но главным делом для себя Владимир все же считал именно грады, которые начал ставить по границе со Степью.

С той поры Русь, точно взнузданный конь, храпит и брыкается, но волю хозяина выполняет. Одно плохо – как и вольный конь, готова в любой момент сбросить седока со своей спины. Князь понимает, что его сила в дружине, потому все лучшее отдает ей, пиры устраивает широкие, песни просит слагать складные, чтобы верили все русичи, что лучше княжьей дружины на свете нет, что в ней богатыри-спасители. Это задумка Добрыни, тот разумно советовал, славяне и впрямь уверены, что княжье слово самое нужное, что ему служат лучшие люди. Потому и идут в дружину и в новые грады жить.

А покоя на Руси как не было, так и нет. У братьев Ярополка и Олега уж и кости, небось, сгнили. Только теперь меж собой воюют его, Владимира, сыновья. Иногда князю казалось, что это он подал дурной пример, погубив Ярополка. Но в гибели Олега-то не виновен! И сам себя спрашивал: а Рогволода? Его жены и сыновей? В гибели многих и многих русичей не княжеской крови? Княгиня Ольга сожгла Коростень и всю оставшуюся жизнь этим мучилась. А перед Владимиром, стоило закрыть глаза, вставал Ярополк с огромными от предсмертного ужаса глазами. И жаркие языки пламени над Новгородом, хотя сам и не видел, как его жгли Добрыня с Путятой. Новгородцы ничем не провинились перед князем. Кроме одного – не желали принимать новую веру, стояли за свою, дедову. Да разве они одни? Сколько еще градов и весей, сколько людей погорело, было уничтожено, не послушавшись! Иногда Владимир сомневался в разумности такого крещения. Но Новгород жалел особо, ведь этот город его спас, позвав к себе княжить. А теперь поддерживает князя Ярослава! Это нелюбый сын от непокорной княгини Рогнеды. Надо было послушаться воеводу Волчьего Хвоста и оставить его в Ростове, а не отправлять с глаз подальше в Новгород! Эх, нет с ним Добрыни, тот умел даже поражение повернуть в свою пользу!