О Гае я читала с волнением. Я искренне привязалась к этому рыцарю, спасшему нам с Эдгаром жизнь. Это был удивительный характер — полный энергии, безудержный в чувствах и безрассудно смелый. Порой мне приходило в голову, что если бы мое сердце не принадлежало Эдгару, то и я могла бы влюбиться в Гая — бродягу и неудачника, как влюблялись в него многие молодые дамы и девушки.
От этих нескромных мыслей дитя в моем чреве, словно осуждая мать, беспокойно задвигалось. Этот бойкий и живой младенец иной раз вытворял такое, что я не могла ни присесть, ни прилечь. Но я была бесконечно благодарна Господу за то, что он послал нам это дитя. После всего, что нам пришлось пережить, это было знаком свыше, что я поступаю верно, оставаясь с Эдгаром. И больше всего я хотела подарить своему возлюбленному сына. Эдгар боготворил Милдрэд, и я не сомневалась, что его любовь не уменьшится с появлением второго ребенка, но я знала, как он хочет, чтобы родился тот, кто продолжит в веках род Армстронгов.
Когда ко мне поднялся Эдгар, я уже дремала. Он лег, стараясь не потревожить меня, но я чувствовала его взгляд, слышала его взволнованное дыхание, и улыбнувшись, не открывая глаз, потянулась к нему.
Как я любила его объятия, запах его кожи, аромат благовоний, исходивший от его волос, силу и надежность его рук! Иные женщины не решаются заниматься этим, вынашивая дитя, но когда в нас с Эдгаром вспыхивала страсть, не поддаться ей было невозможно. Он ласкал и целовал меня до тех пор, пока я, уже не владея собой, не начала сама умолять его, чтобы он взял меня.
Я обожала его тихий радостный смех, обожала чувствовать его в себе… И не важно, что теперь мы занимались любовью не так, как обычно принято. В этом была особая изощренность. Мне не мешал мой живот, все было так естественно и прекрасно… И вскоре я стала задыхаться и закрыла глаза, погружаясь в сладкую, жаркую истому, заполнившую все тело. А когда чувственный порыв сотряс наши тела, я вскрикнула, не сумев сдержаться…
Усталые и счастливые, мы приходили в себя, и вдруг я с удивлением увидела на смуглых щеках возлюбленного дорожки, оставленные слезами. И когда я принялась их нежно стирать, Эдгар отвел мою руку и проговорил:
— Я безмерно люблю тебя. В это все дело…
Уснула я безмятежно, как счастливое дитя. А когда утром открыла глаза, Эдгара уже не было рядом.
* * *
Из Тауэр Вейк мы выехали, когда уже совсем рассвело. Меня сопровождали верный Утрэд, трое охранников и Труда. Пришлось прихватить и Саймона-каменщика, намеревавшегося по пути навестить роженицу, хотя его присутствие не было мне особенно приятно.
В последние день-два сильно похолодало, и все вокруг было покрыто пушистым инеем. Рыжие тростники превратились в серебряные, заводи фэнов сверкали, как полированное олово, на ветвях дубов шуршали промерзшие, но еще не успевшие опасть листья. Из ноздрей лошадей вырывался белесый пар, но в плаще, подбитом куньим мехом, мне было тепло.
Мы ехали шагом по недавно проложенной гати, и повсюду один из сопровождающих заботливо вел моего мерина под уздцы. Время от времени они сменялись, и наконец пришел черед Саймона, который двигался так осторожно, что мы с ним даже слегка поотстали от остальных.
Внезапно каменщик спросил:
— Не мучает ли вас совесть, миледи, что вы как госпожа живете с графом, в то время как его законная супруга вынуждена скитаться?
Я молчала, опешив от его вопроса. Ведь Саймон хорошо знал, кто такая Бэртрада, и должен был сознавать, что свою участь она вполне заслужила.
— Вы не отвечаете, миледи? Для вас было бы гораздо лучше встретиться с графиней и договориться обо всем полюбовно. Это куда честнее и достойнее, чем настраивать против нее супруга.
— С каких это пор, Саймон, ты начал защищать права графини? К тому же я весьма далека от того, чтобы с сочувствием внимать речам о горькой участи Бэртрады Нормандской!
Он кивнул, словно услышав именно то, чего ожидал.
Этот короткий разговор оставил неприятный осадок, и когда Труда, придержав свою лошадь, пристроилась рядом со мной, я вздохнула с облегчением. Настроение мое улучшилось только тогда, когда в тихом полуденном свете впереди замаячили высокие кровли монастыря Святой Хильды.
Еще подъезжая к обители, я заметила необычное оживление у ее стен. Поначалу я решила, что это съехались окрестные жители к торжественной мессе по случаю дня великомученицы Хильды. Но когда мы оказались в самом монастыре, я поняла, что помимо прихожан здесь присутствует свита неожиданно нагрянувшего с визитом аббата Ансельма.
Едва ли эта встреча могла доставить мне удовольствие. Я даже пожалела, что отпустила своих сопровождающих, но, стараясь держаться как ни в чем ни бывало, отправилась разыскивать сестру Отилию.
И тут меня ожидало разочарование. Оказалось, что у Отилии тяжко заболела мать, известие об этом было получено только утром, и моей подруге пришлось срочно уехать. Было и еще кое-что странное — обычно тепло приветствовавшие меня сестры на этот раз выглядели потерянно и, казалось, избегали разговоров со мной.
А когда на пороге церкви появился мой бывший опекун, то, едва увидев меня, он тут же разразился громовыми обличениями:
— Смотрите, добрые христиане! Вот прибыла блудница, живущая во грехе со своим погубителем! Она не стремится скрыться о мира и оплакивать свое падение, нет — у нее хватает наглости являться в святую обитель, чтобы выставить на всеобщее обозрение свой позор!
И он указал пухлым перстом на мой живот.
Мне стало не по себе, но на мое счастье вперед выступила настоятельница Бриджит. Признаюсь, я была не слишком высокого мнения о сей особе, постоянно заискивающей перед знатью и выклянчивающей пожертвования. Но сейчас настоятельница не могла не посчитаться с тем, сколько я сделала для обители, и приняла мою сторону. Она попросила аббата быть снисходительным к женщине в тягости, прибывшей почтить Святую Хильду.
Преподобный вроде бы угомонился, но оказалось, что он просто выжидает. Когда вынесли раку с мощами и прихожане вознесли моления святой, Ансельм приступил к проповеди и превратил ее в яростную обличительную речь.
— Святая великомученица Хильда, чистая и непорочная дева, кого только не приходится тебе терпеть близ себя в свой праздник! Мыслимое ли дело, чтобы в обители, почитающей великую святую Хильду, с почестями принимали столь гнусную блудницу!? Взгляните на это исчадие ада! Господь, удерживающий ее над бездной, испытывает только отвращение к таким, как она. Эта женщина проклята вовеки за свои прегрешения, и пламень Господнего гнева пожрет ее, если она не раскается!
Ничего не скажешь, преподобный умел владеть своей паствой — вскоре я заметила, как стоящие вокруг меня люди начали пятиться, словно я была прокаженной. Собрав волю в кулак, я сохраняла невозмутимость и старалась думать только о том, что нахожусь в обители, в которой прошли мое детство и отрочество.
