и катеров. Далеко впереди горбился стальной горой железнодорожный мост. На нем уже включили подсветку. Колосов смотрел на мост — куда по нему идут поезда? В Вологду? В Архангельск? И внезапно…
Это было точно во сне. Но он не спал. Он видел — там, на фоне моста…
У пустого причала как поплавок — двухпалубный теплоход. Колосов едва не съехал в кювет на полной скорости. Затормозил, выскочил из машины.
Двухпалубный теплоход стоял у причала. Он видел его серые борта, белую рубку. Он видел его нос, его корму, его палубы, трубу.
Он видел.
Он снова сел за руль и на полной скорости погнал вперед. Ему хотелось подъехать как можно ближе, чтобы рассмотреть, прочесть, узнать.
Он знал лишь одно: то, что он видит, — не пустое совпадение. Не совпадение, а двухпалубный теплоход.
Он знал, что это и не случайность. Это шанс. Тот самый… Один из тысячи, что выпадает не каждому, кто расследует дело о серии убийств.
Он помнил, что говорил боцман Криволапенко. Он говорил: "Навроде «Авроры». Он должен был прочесть название этого теплохода.
Дорога летела, летела, а сам он, казалось, в своей старой «девятке» не двигался с места.
Смеркалось.
Теплоход приблизился и словно вырос. Но не показался большим, а, напротив, очень даже небольшим, аккуратным.
Он никуда не собирался исчезать. Он спокойно стоял на якоре у пустого подмосковного причала. Дым не вился из его трубы. И обе палубы были пусты.
Колосов остановился. Какое-то мгновение сидел неподвижно, уставясь на руль. Это не совпадение — он это знал. Он всегда это знал. Но должен был доказать это сейчас же себе самому.
Он вышел. Теплоход был там, внизу. А он, Колосов, стоял на высоком берегу и смотрел на него. По серому борту вилась надпись. Он напряг зрение. Сумерки… Крей… Крейсер… Крейсер «Аврора»? Нет. «Крейсер Белугин». Крейсер, крейсер, крейсер… У Авроры на слово «крейсер», оказывается, не было монополии.
Глава 22. КРИЗИС
Случилось сразу столько событий, что Катя решила: в деле наступил кризис. И ничего хорошего это не сулит. Убийство Кирилла Бокова уже к вечеру стало новостью номер один. Каждый выпуск теленовостей начинался с репортажа из «Рождественского» — ближе к месту происшествия журналистов не допускали.
Больше всего Катю встревожила реакция на это событие «драгоценного». Кравченко вел себя непривычно эмоционально. А Катя не совсем еще оправилась от вчерашнего своего потрясения, когда Сергей Мещерский доставил Вадима из Института Склифосовского. Кравченко хорохорился: «Брось, Катька, все нормально. Заживет, как на собаке», но… Сломанные ребра — есть сломанные ребра. И сотрясение мозга (вы попробуйте, получите резиновой дубиной по своей светлой, умной голове) — есть сотрясение.
В результате ночь прошла ужасно: Кравченко было больно лежать, было больно сидеть, ходить. Дышать и то было больно. Катя, не доверяя никаким врачам, обработала ссадины на его лице, прижгла спиртом разбитую нижнюю губу. Хотела вызвать «Скорую», когда Кравченко начало тошнить, но он не разрешил. Утром она позвонила на работу и отпросилась. А в три пополудни ей лично позвонил начальник пресс-центра и сообщил об убийстве Бокова.
Кравченко, узнав о происшедшем, в сердцах шарахнул об пол в кухне электрический чайник — благо тот был не сильно горячий. Он все порывался звонить — Виктору Долгушину, своим подчиненным в чугуновский офис. Но в чугуновском офисе весть о внезапной болезни начальника личной охраны шефа восприняли философски — дело молодое, чего ж не поболеть? А мобильный телефон Долгушина не отвечал. Он не был отключен — просто его не брали в руки, видимо, ориентируясь исключительно на определитель номеров.
— Сейчас встану и поеду на это чертово корыто! — бушевал Кравченко, лежа на диване.
— С ума сошел, куда ты такой поедешь? — паниковала Катя.
— Какой такой? Все в норме, подумаешь… Ой, черт, опять повернулся неловко… Сейчас вот встану и… Да я с такой травмой на ринг выходил! — бледный, с трудом поворачивающийся Кравченко, светя фиолетовыми фингалами, имел вид комический и героический одновременно. И это слегка разряжало ситуацию.
Катя даже отговорку придумала: ну куда ты поедешь? На чем? Машина-то наша все еще на стоянке у «Речного вокзала». Кравченко тут же вспомнил про какой-то неведомый «Форд», оставленный у «России».
— Вот Сережа приедет, перегонит машину, тогда и разберетесь, куда, что и зачем, — Катя тайком растворила в чашке сладкого чая с лимоном сразу две таблетки «спокойный сон» — пора было ликвидировать это двигательно-речевое возбуждение. «Драгоценному» сейчас, как никогда, потребен был покой и отдых.
Доверчиво выпив чай, он уже через десять минут спал как дитя, жалобно постанывая во сне. А Катя, хотя и было уже очень поздно, на кухне украдкой набрала номер Колосова. Из дома при «драгоценном» она начальнику отдела убийств никогда не звонила. Это всегда было чревато мощным, как цунами, скандалом. Но сейчас выбирать не приходилось.
А утром, точно солнышком все озарилось — явился на зов Мещерский. Он об убийстве Бокова вообще еще ничего не знал. Катя шепталась с ним в прихожей — имя «Никита» при неспящем, бодрствующем «драгоценном» было табу.
— Вот это да! — ахал Мещерский. — Что ж ты раньше про все эти убийства молчала, Катя? Как все переплелось, как переплелось… А зачем ты меня-то к Никите тащишь?
— Затем, что, как я вчера поняла из его слов, он Вадика собирается допрашивать. Вообще-то это нужно, конечно… Они обязаны, раз он в качестве телохранителя присутствовал там, в «России», во время скандала. Даже пострадал… Но ты же знаешь, Сережа, чем такой допрос у них двоих может кончиться.
— Я? Я ничего не знаю, — Мещерский смотрел на Катю круглыми невинными глазами.
— Ты знаешь, не прикидывайся. Они никогда не встречались. Им вообще ни к чему встречаться. Вредно во всех отношениях, — Катя волновалась. — Никита берет на себя слишком много. Я ему сказала: я тебе и так все о Вадике расскажу. А он: это не испорченный телефон, это уголовное дело, — Катя уже злилась. — Я сама лучше его это знаю. Это вообще не его ума дело — мои отношения с мужем. Я знаю, чего он добивается. Так не будет по его! Мы сейчас поедем в главк вместе — ты и я. И ты не позволишь ему вызывать Вадика на допрос.
— Я? Никите? Не позволю?
— Ты запретишь. Скажешь ему. Ну, одним словом, объяснишь — как мужчина мужчине, как его друг. Дашь понять, — Катя путалась в словах. — Он тебя жутко уважает, он тебя послушает.
— Катюша, а тебе не кажется, что…
— Нет, мне
