подбежал к тете Наташе, чтобы помочь ей, но все было кончено. Ее голова поникла, глаза закрылись, и она перестала дышать. Дашенька молча опустилась на колени подле кровати, склонила голову и молитвенно сложила руки. Мы тихо вышли, чтобы не мешать ей молиться за душу матери. Сейчас я сижу, как обычно, за столом. Меня гложет одна мысль: кто следующий? Я не верю, что это когда-нибудь закончится. Наверное, наша семья действительно находится во власти какого-то проклятия, и все мы обречены на гибель…"
– Ужас, - передернулась Аня, - Это дом самоубийц.
– Да, поэтому их души не находят успокоения, - поддержал Гольдштейн.
– Ну почему? Ведь, насколько я помню, дядя Павел умер, вообразив, что у него чахотка, а дядя Андрей - от голода, - возразил Эдик.
– Но все они убили себя. По-твоему, заморить себя голодом - не самоубийство? Или задохнуться от воображаемой чахотки? Да и тетя Наташа умерла от ран, которые нанесла себе сама, - не согласился Макс.
– Да, действительно, похоже, мы знаем, откуда здесь призраки, - проговорила Виктория.
– Нет, это, похоже, призрак дедушки шалит, - сказал Гольдштейн, - Не думаете же вы, что такой тип мог покончить с собой? Такие живут долго.
– Ладно, Макс, читай дальше. Может, что-нибудь прояснится, - скомандовала Виктория.
Макс согласно кивнул и прочел:
– "22 июня 79 года. Сегодня мы похоронили тетю Наташу. Утром я надела траурное платье. Ах, как часто я его теперь ношу! Раздался стук в дверь, и в комнату вошел дедушка. "Уже собралась, ангел мой?" - с улыбкой сказал он, - "А я тебе подарок принес". Дедушка протянул мне бархатную черную коробочку, в которой лежали великолепные рубиновые серьги и такая же брошь. Большие бордовые камни были вставлены в оправу из необычного красноватого золота, каждая сережка заканчивалась каплевидной подвеской из крупного рубина. Несколько таких же подвесок украшали брошь, состоящую из пяти круглых камней, расположенных в один ряд. "Надень, Оленька", - сказал дедушка. "Как можно, ведь у нас же траур!", - воскликнула я. "Красные камни будут превосходно смотреться на твоем черном платье", - рассмеялся дедушка и приложил брошь моему плечу, - "Вот видишь, как красиво!" Рубиновые подвески на моем плече зловеще блеснули, напомнив мне капли крови. Мне захотелось откинуть подальше от себя это украшение, такое чувство гадливости меня вдруг охватило. Но дедушка ждал. "Ну же, прикалывай скорей, да надевай сережки, и пойдем", - сказал он, - "А то, чего доброго, провозимся целый день!" Мне стало странно, что дедушке ничуть не жаль тетю Наташу. Но я не хотела расстраивать его, и послушно надела украшения. Когда маменька увидела меня, она расплакалась. Дашенька же перекрестилась. Не стану описывать прощание с тетей Наташей - не могу снова переживать это горе. Во время поминального обеда Дашенька сказала, что хочет уйти в монастырь. Она сказала это так твердо, что никто не посмел ее отговаривать. Маменька только обняла ее и, заплакав, поцеловала в лоб. Дашенька была странно спокойна, и видно было, что она уже все для себя решила. Дедушка внимательно посмотрел на нее и произнес фразу, показавшуюся мне странной: "Ну что ж, может, оно и к лучшему". После обеда Петр Антонович сказал папеньке, что хочет переговорить с ним наедине. Не знаю, зачем, но я подкралась к двери кабинета, в котором они уединились, и подслушала их разговор. Знаю, что подслушивать нехорошо, но мне казалось, что это зачем-то нужно и важно для меня. Доктор сказал: "Я хочу сказать вам, Николай Николаевич, что умываю руки". "О чем вы?" - спросил папенька. "О том, что ничего не могу больше сделать для вашей семьи. Я не понимаю, что происходит, и вижу только, что все мои усилия тщетны - я не могу спасти никого. Я всегда верил в торжество науки, но сейчас готов признать существование неких потусторонних сил, которые вознамерились погубить ваш род. Я сам близок к умопомешательству, поэтому более не могу наблюдать происходящее в вашем доме". Папенька долго молчал, потом хрипло проговорил: "Но что же нам делать, доктор?" "Не знаю", - ответил Петр Антонович", - "Попробуйте оставить этот дом. Кто знает, может, вам удастся обмануть злой рок, который тяготеет над вами". Я не стала дальше слушать и потихоньку прокралась в свою комнату. Если добрейший, благоразумный Петр Антонович отказывается от нас, значит, в самом деле на нашей семье висит проклятие. За что, Господи? За что?
23 июня 79 года. Отъезд Дашеньки назначен на послезавтра. Как мне будет не хватать ее! Сегодня ночью на галерее раздались чьи-то шаги. Я подошла к двери и услышала голос маменьки. Она говорила: "Умоляю тебя, Николай, пощади детей! Увези хотя бы их!" Значит ли это, что мы с Александром тоже уедем? Мне хотелось бы, в нашем опустевшем доме становится страшно. Но как же дедушка? Может быть, он поедет с нами?
24 июня 79 года. Мы с Александром и Машенькой уезжаем в Староград, к родственникам маменьки. Едем вместе с Дашенькой. Она из Старограда отправится дальше, в монастырь святой Марии Египетской. А мы будем жить у тети Елены. Выезжаем завтра, нас будет сопровождать папенька. Агаша будет жить с нами в Старограде. Об этом сегодня за завтраком объявил папенька. Александр и Машенька обрадовались, захлопали в ладоши, для них наш отъезд - веселое приключение. А я смотрела на дедушку. Как же он останется без меня? Дедушка очень рассердился, он хлопнул рукой по столу и сказал: "Оленька никуда не поедет!" Маменька побледнела, губы ее затряслись, а папенька сказал: "Ольга - моя дочь, и мне решать ее судьбу!" Дедушка с папенькой долго смотрели друг друга в глаза, как будто играли в детскую игру - гляделки. Наконец, дедушка непонятно сказал: "Хорошо же, видит Бог, я этого не хотел!" С этими словами он встал из-за стола, удалился в свой кабинет и больше не выходил оттуда. Сейчас глубокая ночь, но мне не спится. Я уложила свои вещи, помочь в этом мне было некому, потому что из прислуги осталась одна Агаша, а она собирала вещи малышей. Мой преданный Пушок сидит у моих ног. Хорошо, что папенька разрешил мне взять его с собой! А вот Волшебник останется здесь. Мне так жаль с ним расставаться! Еще мне грустно оставлять маменьку и дедушку. Маменька сегодня вечером зашла в мою комнату, присела на кровать и долго смотрела на меня, ничего не говоря. Затем перекрестила меня и вышла. Бедная! Каково ей будет остаться без нас?
