Лишка метнула своё боло шагов на тридцать, заарканив тоголетнего жеребёнка. Такой зверь всего более ценился людьми. Размерами он не уступал взрослой газели, а мясо его было особенно нежным. Охотница дёрнула ремень, подсекая газели ноги, а Яйян в три прыжка достал упавшего и с первого удара перерезал ему горло. Начало охоте было положено.
Спустя четверть часа зверь шёл на забойщиков сплошняком. Мчались лани и ориксы, джигеттаи и онагры. Табун долгогривых лошадей люди пропустили, выхватив лишь одного жеребёнка, зато олени, выскочившие следом, понесли немалый ущерб. Это уже не была охота, а спорый и тяжкий труд. Ежеминутно Лишка и Яйян менялись местами. Один метал боло, второй добивал упавшую добычу да ещё должен был успеть освободить свой аркан и смотать его, подготовив к следующему броску. Конечно, большинство загнанного зверья успевало пробежать мимо охотников, но и без того на каждого из забойщиков уже приходилось по два или три убитых животных. Пора было заканчивать избиение, поскольку добыча грозила оказаться слишком тяжеловесной, и люди не смогли бы дотащить в родные места всё добытое.
В прежние годы на берегу озера рылись ямы, и мясо засаливалось прямо на месте, а потом, весной, ежели случался несытый год, к озерам отправлялся ещё один обоз, приносивший зараз сотню пудов солонины. Похоже, и на этот раз придётся поступить так же, хотя один Лар знает, доведётся ли выкопать заготовленное.
– Будя!.. – проорал Ваша сигнал к концу охоты.
И в это самое мгновение на узине, перекрытой охотниками, появилось немалое стадо туров. Косматые длиннолобые быки бежали, не особо торопясь и чувствуя себя в безопасности. Если бы не вожак, решивший уйти от неприятного шума, они уже давно сгрудились бы, готовые отбить всякое нападение, а предусмотрительные люди, рассыпавшись сорочьим хвостом, обошли бы их стороной. Однако вожак повёл стадо в сторону засидчиков, и теперь люди и быки столкнулись лоб в лоб, и никто не мог уступить дороги. При виде крови, щедро заливавшей землю, вожак – здоровенный бугаище, рокочуще взревел и, выставив изогнутые лирой рога, ринулся на Лишку, по несчастью, оказавшуюся к нему всех ближе.
Бежать было поздно, да и не такова была Лишка, чтобы бежать перед зверем, которого всеми законами полагалось завалить и обратить в мясо. Лишка подхватила копьё, упершись пяткой ратовища в землю и ожидая, когда взбесившийся бык напорется на острый камень. Вожак ревел, с чёрных губ падала пена.
Ясно, что даже налети зверь на копьё со всего маху, такая преграда его не остановит. Зверь был слишком огромен, а сердце его слишком надёжно укрыто упругими мышцами и несокрушимой костью. Однако быку не было суждено ударить, а Лишке – встретить его копьём. Яйян прежде метнул своё боло. Кажется, что может сделать ревущему чудовищу гроздь камней, навязанных на длинную ременную верёвку? И всё же ремень захлестнул быку задние ноги, а затем мощный рывок опрокинул турьего вожака на землю.
Такого люди не помнили. Многим случалось на охоте метким броском уронить корову или молодого, не достигшего матёрости быка, но чтобы сбить с ног вожака – такого прежде не бывало. Бычище опрокинулся на спину, вздрыгнув спутанными ногами. Несомненно, через минуту он сумел бы освободиться и вновь, ничуть не укрощённый, кинуться на обидчиков, но Лишка с раздирающим уши визгом взметнула пудовое загонное копьё и, подскочив к самому быку, всадила острый кремень зверю в промежность, навсегда лишив его возможности иметь телят.
Бык ещё пытался подняться, но чудовищная боль валила его обратно, а со всех сторон уже набегали люди с копьями, верёвками и отточенными роговыми пиками, какими люди добивали пойманных зверей. Стадо, бросив недавнего повелителя на растерзание людям, ломилось сквозь камыши, мечтая поскорей очутиться в открытой степи. Коров, телят и молодых бычков никто не преследовал, у людей и без того было довольно мяса и прочных оленьих шкур.
Через несколько минут подоспели загонщики, началась торопливая, будничная работа. Туши разделывали, мясо, нарезанное пластами, относили в озеро, привязывали к вбитым в дно кольям, чтобы оно как следует просолилось. На берегу речки загорелись костры, на которых жарилась печёнка. Мозги замешивали с кровью, чтобы сварить густой охотничий суп, а сладкий костный мозг люди съедали прямо сырым, покуда в нём сохранилась живая теплота. Лёгкие, селезёнки, прочую требуху, не разбирая вывалили псам, терпеливо дожидавшимся своей доли. Это дома каждую требушинку в котёл пускают – и рубец, и кишочки, – а тут мясного избыток, всё равно всего не переесть и с собой не унести, так пусть собаки от души полакомятся.
Яйян подошёл к поверженному быку, обсидиановым лезвием вскрыл яремную вену, отодвинулся, уступая место Лишке:
– Пей!
– Ну что ты… – застеснялась девушка, – ты его свалил, тебе и кровь пить.
– Вот ещё, после моего удара он бы поднялся. По-настоящему ты его завалила. – Яйян покачал головой и добавил со значением: – А рука у тебя решительная, мне так даже жалко стало старого быка. Небось тёлочки по нему сейчас сокрушаются.
– Боязнь одолела, как прошлое вспомнил? Так я ж тебе в лоб била, а не как ему… Человек всё-таки. Убить – одно дело, а калечить зачем? А с кровью мы вот что сделаем, – Лишка выдернула из ножен свой клинок и ловко вскрыла быку вторую вену, – давай вместе пить, в этом бугае крови довольно.
Спустя некоторое время Лишка оторвалась от бычьей шеи, улыбнулась своему спасителю и восхищённо произнесла:
– Но как ты его уронил! Я и не думала, что такое возможно. Плечо-то болит?
– Ерунда! – ответил Яйян, с восторгом глядя на перемазанное кровью Лишкино лицо, и невольно потер ладонью ключицу, которая на самом деле ныла преизрядно.
Глава 8
Время сочилось по каплям, тут же застывая, словно первая февральская сосулька. Целый перевёрнутый лес этого застывшего времени нависал над головой Рона, сосульки грозили сорваться и пронзить его насквозь. Но и без того Рон знал, что скоро тонкие острия времени прорастут сквозь него, сначала калеча то немногое, что ещё осталось в нём живым, а потом просто убьют. И всё же Роник не двигался с места, догадываясь, что в иных местах его ждёт нечто ещё худшее.
Несколько раз мимо проходило опасное, громогласно топотало, сокрушая всё на своём пути, или змеилось с пронзительным свистом, проникая сквозь то, что казалось плотным, и огибая пустые места. Оно распространяло округ ощущение тонкого дрожащего ужаса и неизбывной гадливости.
«Должно быть, это просто тутошняя змея, – думал Роник. – Настоящий шаман взял бы палку и убил гадину. Но я не шаман, я тут вроде лягушонка, меня не только гадюка, но и любой ужик проглотит».
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
