Читаем без скачивания О завтрашнем дне не беспокойтесь - Николай Симонов

Он почему-то решил, что стихи посвящены ему, поскольку это соответствовало дате их написания (декабрь 1999 г.). Недолго думая, он скопировал понравившееся ему стихотворение, перевел его на язык компьютерной математики и ввел в базу данных. Настроение его еще больше улучшилось после того, как Антон Шлыков передал ему конверт с 2 тыс. USD, причитающихся ему в качестве годовой премии. Незадолго до окончания рабочего дня Галыгин заметил, что мистер Прог «созрел». Он сообщил об этом друзьям-коллегам, и они заулыбались в предвкушении продолжения рассказа о приключениях Дмитрия Васильевича Павлова и амазонки Урсулы в стиле Роберта Говарда и Джона Толкина.

Солнцеворот.

Километры бескрайней пустыни вливаются в небо.

А небо падением коршуна шлет Тайный знак.

Это — автограф смерти.

Откуда-то голос плывет:

— Ты, парень, наверное, болен!

Я продолжаю ползти,

Пальцы, вонзая до боли в запекшийся кремний.

Где ты, великий Сфинкс,

Что ответит на все вопросы?

Чувствую, хлещет меня окружающих взгляд.

— Эй, что-то парень этот нездорово выглядит!

Я поднимаю голову.

Может, это мираж, но передо мною бронзовый

Со скрещенными на груди руками индеец,

Что показывает взглядом куда-то.

Я оборачиваюсь и вижу

Холодное синее озеро.

Срываясь, ныряю скорей

В пучину божественных вод.

Но вдруг ударяюсь

Лицом о камни мертвой пустыни.

И голос индейца: — Истины нет!

Брось сей бессмысленный поиск!

…И шепот людей: — Он душевно больной!

Солнцеворот.

Ну, чего все они уставились?

Лица, одно любопытство, и повод,

Больно удачный для обсуждения.

Пыльные улицы города,

Как мне они надоели!

Старейшина рода Белохвостого Оленя 70-летний Михей жил уединенно в «шатре воина» в дальнем углу двора. Он не вышел навстречу вернувшемуся в приют внуку не потому, что был немощен, а потому, что считал Сороку совершенно пустым и никчемным «капетом» (по-орландски, юноша, достигший совершеннолетия), по сравнению с его отцом — единственным сыном его любимой жены Варвары. О том, что Сома уже нет среди живых, Михей догадывался без погружения в бессвязно-глупые сновидения, которым он верил еще меньше, чем в пророчества Верховного жреца Колывана. Подобные предчувствия, — и тому есть многочисленные подтверждения, — у детей природы срабатывают даже с большей точностью, чем показания барометра. Он даже не привстал и не шелохнулся, когда его старший сын Ерофей предоставил Сороку на допрос, и даже никак не отреагировал на его низкий поклон.

— Где твои родители? — спросил он Павлова, не скрывая того, что их разговор — все равно, что допрос у безжалостного судьи.

— Полагаю, что они утонули — ответил Павлов, следуя версии Арнольда Борисовича Шлаги.

— Как это произошло? — Михей требовал точности. Павлов повторил то, что уже рассказал Наре и Урсуле. Старейшина смахнул со щеки скупую слезу, потеребил себя за длинную седую бороду и сказал:

— Что братьев своих Андрея и Глеба в беде не бросил, и на том спасибо. А сейчас убирайся с моих глаз прочь и три дня не показывайся! Тут в их разговор вмешался Ерофей, пожалевший племянника и еще не пришедший в себя после овации, которую на Главном причале устроили подчиненные Центуриона Агаты.

— Отец, судя по всему, их лодка была сильно перегружена.

Удивительно, что она, попав под волну, не ушла на дно. Может, Сому и Асе тоже удалось спастись?

— Прошу тебя, Ерофей, не береди мне душу! — осадил его Михей и тут же объявил о своем решении:

— Рико-Андрея и Люка-Глеба забери к себе. На девятый день, как положено, справим по Сому и Асе поминки. Сороку же отведи к вдове Маланье. Пусть она о нем позаботится, а он с нею поживет и потешится, пока Инга не поправится. Ерофей сделал Павлову знак, мол, отойди, но недалеко. И Павлов понял, что он хочет рассказать Михею о дополнительных обстоятельствах его путешествия к Красным Камням. Потянулись минуты томительного ожидания.

— Сорока! То есть Тимур! Иди к нам! — крикнул Ерофей, и Павлов понял, что обращаются к нему. На этот раз Михей встретил его стоя. Чувствовалось, что старейшина смущен и растерян. Еще бы! Ведь теперь его нелюбимый внук, этот безбородый юноша стал знаменитым охотником, которого сама Центурион Агата удостоила за храбрость воинскими почестями. Такого он никак не ожидал. И он велел Ерофею:

— Внука Тимура, и прибывших с ним гостей разместить в моем шатре — на одну ночь; завтра же для Медвяной Росы и Сары Гудвин построить отдельное летнее жилище и обеспечить их всем необходимым, включая одежду и домашнюю утварь. И пищу — наравне со всеми. А я пойду к Маланье. Что-то спина разболелась, да и в баньке я уже давненько не парился. Чтобы оценить разницу в перемене настроения старейшины рода, следует заметить, что некрасивая 40-летняя вдова Маланья, племянница Михея, выполняла в приюте Белохвостого Оленя обязанности банщицы.

Она и жила в предбаннике большой родовой бани, вмещавшей сразу не меньше десяти человек. Баня была рубленая и топилась по-черному.

Вода нагревалась в деревянных корытах при помощи камней. Но воду еще нужно было натаскать, дрова нарубить, а камни раскалить. Отправляя Сороку к Маланье, Михей намеревался разом решить две задачи. Во-первых, он намекал сородичам на то, что, кроме «помощника банщицы», Сорока никуда не годится. Во-вторых, он хотел дать Маланье возможность немного передохнуть и снова почувствовать себя женщиной.

Объявив же о том, что теперь он сам отправляется к Маланье, Михей заглаживал перед своим несправедливо униженным внуком свою вину. Когда Ерофей ушел, чтобы сообщить сородичам о воле старейшины, Михей усадил Павлова рядом с собой и задал ему несколько вопросов.

Ему было интересно знать, какой силы было землетрясение и каков масштаб наводнения. Его также интересовали подробности встречи с Нарой и Урсулой и обстоятельства появлении на стоянке Белохвостого Оленя на реке Лопарь Медвяной Росы и Сары Гудвин. Павлов старался отвечать на вопросы коротко, тщательно подбирая слова. Михей же, внимательно слушая, дивился резкой перемене, произошедшей с его внуком за те девять лун (календарных месяцев), которые прошли со времени отбытия Сома, Аси и молодоженов (Сороки и Инги) на родовой зимник. Это было в начале осени прошлого года. За зиму сородичи несколько раз их навещали на нартах, запряженных в собачьи упряжки. Обитателям зимника привозили муку, соль, сушеные корнеплоды и увозили от них мороженую рыбу, разную забитую дичь (глухари, рябчики, тетерева), косуль, зайцев и пушных зверей. Сом, по мнению Михея и всех сородичей, был удачливый охотник, заботливый муж и добрый отец. Ниже по течению реки Припять (Ипуть) располагался зимник Ерофея, который со своей семьей успел прибыть на Красные Камни за два дня до стихийного бедствия. Михей с внуком поговорили недолго. Вскоре пришли Ерофей и его старшая жена Лаванда, а с ними толпа любопытных подростков: двоюродных и троюродных братьев и сестер Сороки. Ерофей нес в руках два горящих факела, а Лаванда — тигриную шкуру. Они привели с собой сияющую от счастья Медвяную Росу и все еще немного испуганную Сару Гудвин. Михей встал и вышел к ним навстречу. Какое-то время он стоял, как вкопанный, рассматривая Медвяную Росу, а потом, сердито кашлянув, сказал: