врежу, я им так врежу! Пусть знают наших, уроды уличные! Марки, хорош ныть. Бери дрын и пошли бить уродов.
– Но отец Александр говорил, что милосердие…
Второй голос приобретает нотки угрожающие и зловещие:
– Вот мы их сначала отмилосердим, а потом помилуем. Ну, и отцу Александру ничего не скажем. На всякий случай.
– Ну, Э-э-эллис…
– Я с вами!
Третий голосок, совсем детский, врывается в диалог потоком свежего ветра.
Подобрав юбки, я бегу на голоса – через высокую траву, вдоль каменной ограды, мимо громады старого храма, где высоко и чисто звенит чье-то пение… огибаю угол – и вылетаю на утоптанную земляную площадку перед приземистым двухэтажным зданием, длинным, мрачным, угрюмо пялящимся в летний зной многоглазьем темных окон. Там, под могучим, раскидистым дубом, собралась небольшая компания. Трое мальчишек – маленьких разбойников в серой приютской одежде.
Первый высок и темноволос; он слегка сутулится, щурится, нервно и неловко прячет руки за спину, но лицо у него доброе. Глаза светлые; рот тонкий, но улыбчивый.
Второй – совсем мелкий, если б не повадки предводителя – не дала б ему больше десяти лет. Его темно-каштановые волосы отливают на солнце рыжиной; руки тонкие, но явно сильные – без особых усилий он не просто держит на весу внушительный дубовый сук, но еще и размахивает им, воинственно хмуря брови. Губы мальчика по-девчачьи пухлые, розовые, а он еще и покусывает их постоянно от избытка чувств. Глаза – серо-голубые, но ближе к голубому. Такое бывает небо в день пасмурный, но тихий.
И вот вокруг этого маленького вожака прыгает кузнечиком голоногий мальчишка – в одной рубахе до колен, правда, чистенькой, отглаженной и даже расшитой у ворота бисером. Мальчику этому лет восемь на вид; он смугл, как гипси, черноволос и черноглаз.
– Ну, Эллис! Ну возьми меня с собой! Не хочу сидеть тут, хочу бить уличных! Ну Э-эллис!
Он не ноет – он упрямо тянет его имя вожака. А тот улыбается светло и треплет его по макушке:
– Нельзя, Баст. Война – дело взрослых мужчин. Вот будет тебе тринадцать лет – тогда посмотрим. Эй, Марки, утри сопли! – и весело отвешивает долговязому легкий подзатыльник. – Вон там доска от забора валялась. Бери ее и пошли бить уродов. Пусть знают, как наших колотить.
– Но так не честно, – робко возражает Марк. – У них нет оружия. Даже палок нет.
– Зато у них этот… численный перевес, – нараспев, явно за кем-то повторяя, говорит маленький вожак. – А ты куда, Баст? А ну, сиди тут! Со двора чтоб один ни шагу! Мало, что Мэтью-уличный пропал и в реке утоп… Уйдешь один – ты мне не друг! – заявляет категорично и жестоко.
Баст поникает. Пока Марк и его воинственный приятель, ухватив покрепче свое «оружие», идут через двор к воротам, плечи его подрагивают. А потом он поднимает голову и долго-долго смотрит вслед ребятам… пока не оборачивается ко мне – и не расцветает улыбкой:
– Лайла! Ты меня обещала в булочную сводить. Отведешь, а?
– Ага, – соглашаюсь я радостно ухватываюсь за протянутую ладошку, горячую и слегка влажную. И сразу же босые пятки начинают ощущать мелкие камушки, а ноги обдувает теплый летний ветер. – Я там вчера перед витриной улицу подмела и порог вымыла… Мне хлеб обещали дать. Свежий. Идем?
А потом все тонет в черноте и детском смехе.
Просыпаться было… мучительно.
Обычно сны я запоминала плохо – смутные образы, незаконченные фразы, какие-то разрозненные картинки и весьма размытое представление о сюжете. Причем было так не всегда. Началось это, кажется, с той осени, когда меня отправили в пансион Святой Генриетты; монахини не слишком-то поощряли рассказы о красочных ночных видениях, а уж мне-то после волшебных бабушкиных историй о путешествиях на воображение жаловаться не приходилось… Наверное, именно тогда и сложилась привычка забывать сны тотчас же, как наступало утро.
Но на сей раз в памяти четко отпечаталась каждая деталь, всё – от запаха свежего хлеба до бледных веснушек у Эллиса на носу. Когда я открыла глаза в душной спальне, то некоторое время не могла осознать, где нахожусь и как сюда попала. Потом разглядела в полумраке очертания балдахина над кроватью, трюмо у дальней стены – и успокоилась.
Судя по солнцу, слабо пробивающемуся сквозь щель в портьерах, было уже около восьми утра – самое время, чтобы встать и заняться делами.
Так я и поступила.
Но странный сон все никак не выходил у меня из головы. После завтрака я засела за отчеты по аренде, но никак не могла толком сосредоточиться, и в конце концов все же сдалась своей навязчивой идее.
– Магда, будь любезна, принеси мне из библиотеки подборку «Бромлинских сплетен» за прошлый месяц, – попросила я служанку, явившуюся на звон колокольчика.
– Да, леди, сию секундочку сделаю!
– Благодарю… погоди, еще и за позапрошлый месяц захвати.
Через полчаса на моем столе лежали две толстые подшивки газет. В верхней, более свежей, не оказалось ничего интересного. Зато во второй же газете из другой подшивки сразу обнаружилась нужная статья. На первой полосе, с продолжением еще на трех листах, с фотографиями…
– Вот оно, – торжествующе прошептала я, проводя пальцем по скверной желтоватой бумаге. – «Герцог Саффолк с супругой посещают детские приюты»! – на фотографии герцогская чета стояла на фоне приземистого двухэтажного здания с множеством узких темных окон. – Вот где я видела приют при храме Святого Кира Эйвонского. В газете!
Можно было бы пролистать статью дальше и полюбоваться на фотографии седой благообразной герцогини, угощающей приютских ребятишек сладостями, и наверняка среди множества детских лиц, скорее всего, отыскалось бы похожее на лицо Эллиса из сна. Но я не стала ничего искать. Наверно, просто боялась наткнуться на что-нибудь еще, уже необъяснимое…
Тем же днем я отправила с посыльным письмо в приют при храме Святого Кира. Учитывая мой титул и положение в обществе, ответ могли дать сразу же, без раздумий и согласований – и, скорее всего, положительный. Поэтому следом отправилась в Управление и подтверждающая записка для Эллиса. А я занялась подготовкой к визиту в приют.
С определением суммы благотворительного взноса мне помогла леди Клэймор, благо у нее опыт был огромный.
«Для графини – не меньше ста хайрейнов, не больше трехсот, – заявила она уверенно. – Меньше – прослывете скупой, больше – привлечете слишком много внимания. Лучше захватите побольше конфет, какие-нибудь красивые ленты
