Да и было отчего. Кто-кто, а уж он-то, видимо, представлял себе, какою реальной силой обладает его армия, занимавшаяся со времен Фридриха II большею частью шагистикой и парадными аллюрами. С первых же дней кампании к королю стали поступать известия о массовом разрыве ружейных стволов в его полках. Это был плачевный результат усердной их чистки толченым кирпичом. Кроме того, множество ружей оказались без мушек. Не в лучшем состоянии была и артиллерия.
В прусской армии в последние годы более заботились о солдатских косах и буклях да внешнем блеске оружия, чем о настоящей боевой выучке.
Результаты всего этого не замедлили сказаться.
Ровно через неделю после начала наступления Бонапарт сообщил в очередном бюллетене своего главного штаба, что прусская 150-тысячная армия рассеялась, «как осенний туман». Путь на Берлин для Наполеона был открыт, куда он и не замедлил войти. Прусская королевская, семья бежала к российским границам.
Как и в прошлую кампанию, русским войскам, двинутым Александром I на соединение с союзной армией, уже, по сути дела, не с кем было соединяться. Однако царь снова был настроен воинственно. Аустерлиц, видимо, ничему его не научил. Для начальствования над войсками по его настоянию был вытребован из своей орловской деревни престарелый фельдмаршал граф Михаил Федотович Каменский, где он, будучи давно в отставке, занимался последние годы алгебраическими выкладками да истязанием крепостных. Прибывший в столицу и обласканный государем, он тут же пообещал привезти Бонапарта в Петербург в клетке, «ровно Емельку Пугачева».
Прослышав обо всех этих новостях, которые живо обсуждались в полку, Денис Давыдов твердо решил для себя, что на этот раз он своего шанса не упустит и непременно добьется назначения в действующую армию.
Дело это оказалось весьма непростым. В военных канцеляриях и ведомствах, куда обращался Давыдов, хвалили его благородный порыв, но ничего определенного не обещали, ссылаясь на то, что государь не любит волонтеров. По этому поводу Денис напишет потом с тонкой язвительной иронией: «Я принимал за клевету такое святотатственное слово насчет государя императора, почитая за сверхъестественное дело, чтобы русский царь не любил тех, кои рвутся вперед...»
Единственная надежда оставалась на главнокомандующего графа Каменского, который был еще в столице и готовился к отъезду в действующую армию. Всему Петербургу было ведомо, что старый фельдмаршал проживал покуда в 9-м нумере «Северной» гостиницы, где каждое утро с самого ранья его осаждали военные чиновники, интендантские начальники, сиятельные вельможи и частные просители самого разного рода и звания, испрашивавшие должностей и мест при армии для себя либо для своих родных, близких или знакомых. Без подобного протежирования в эту пору ничего не делалось.
Денис, побывав здесь однажды, с печалью понял, что наверняка затеряется в этой толпе и ничего не добьется. Для решения его участи нужен был хотя бы краткий, но доверительный разговор с фельдмаршалом.
И Давыдов решился на отчаянный шаг: 16 ноября в четвертом часу пополуночи он пробрался в «Северную» гостиницу. Будучи наслышан о бешеном нраве старика, о необузданных порывах его гнева, во время которых он в действиях своих не отдает себе отчету, Денис страшился лишь одного — попасть к своенравному графу именно под такую горячую руку. Тогда пиши все пропало.
Терзаемый подобными мыслями и сомнениями, завернувшись в шинель и прислонившись к стене, он коротал томительно тянувшееся время неподалеку от 9-го нумера в тесном низкосводчатом гостиничном зябком коридоре на третьем этаже, тускло освещаемом едва теплившимся фонарем. Кстати, через много лет Давыдов весело расскажет Пушкину о своем ночном похождении к старому фельдмаршалу и о тех чувствах, которые его тогда обуревали. Александр Сергеевич с обычной своей непринужденностью и легкостью будет дотошно выспрашивать его о всех подробностях и деталях сего необычного визита. А потом Денис Давыдов с улыбкою прочитает на удивление знакомое описание столь же томительной и таинственной ночной сцены в его новой повести «Пиковая дама», напечатанной во второй книжке «Библиотеки для чтения» за 1834 год, и порадуется, что любезному Пушкину что-то сгодилось и из его незатейливого рассказа. Подивится и тому, что найдет здесь в качестве эпиграфа к одной из частей и свой шутливый разговор с сестрою бывшего эскадронного командира Бориса Четвертинского — Марией Антоновной Нарышкиной, как-то пересказанный Пушкину...
Из заветного нумера вдруг выкатился маленький старичок в белом ночном одеянье и весьма озабоченно и бодро зашаркал по коридору, видимо, в сторону отхожего места. Оказалось, что это фельдмаршал.
Граф Михаил Федорович, узнав, зачем ночной гость пожаловал, разом переменился в лице, весь затрясся и слабо застонал:
— Да что это за мученье! Замучили меня просьбами, спасу нет! Да кто вы таковы?
Денис снова повторил свое имя, должно быть, не расслышанное стариком в коридоре.
— Какой Давыдов?
— Сын Василия Денисовича, отставного бригадира... Полтавским легкоконным командовал...
— Знавал отца твоего, — смягчился фельдмаршал, — да и деда Дениса Васильевича помню, в приязни с ним состоял, преважный был вельможа, — и тут же перечислил еще с десяток родственников Давыдова, с которыми он знался либо водил приятельство. Потом, что-то припомнив, неожиданно спросил с весьма добродушным видом: — Ежели не ошибаюсь, то ты против воли должен был однажды выйти из гвардии. За что?
Давыдов рассказал, как было дело, и даже прочел несколько строк из сатиры «Сон», где были задеты весьма сиятельные лица. Это старику фельдмаршалу даже понравилось, и он теперь, вроде бы окончательно оттаяв, сказал:
— Ишь ты какой хват. Поглядим, как в деле супротив французов будешь.
Поутру Каменский всем рассказывал о необычном ночном визите к нему поручика Давыдова, и скоро об этом похождении уже знал весь салонный Петербург. Многие заранее поздравляли Дениса с адъютантской должностью при главнокомандующем. Однако на сей счет должен еще был сказать свое слово государь...
Когда на следующий день Давыдов в час развода пробился к фельдмаршалу, тот отвел его в сторону и беспомощно развел руками:
— Я говорил о тебе, любезный Давыдов! Просил тебя к себе в адъютанты в несколько приемов, но мне отказано под предлогом, что тебе надо еще послужить во фронте. — Он понизил голос. — Признаюсь тебе, что по словам и по лицу государя я увидел невозможность выпросить тебя туда, где тебе быть хотелось. Более он и слышать о сем деле не пожелал. А против его воли я ничего не могу. — Он снова беспомощно развел руками.
У Давыдова потемнело в глазах. Ему показалось, что все его честолюбивые мечты относительно действующей армии теперь окончательно рухнули.
Впрочем, смелое похождение Давыдова к старому фельдмаршалу, столь известному своим бешеным нравом, не прошло бесследно. В свете об этом говорили с удивлением, похвалою и сочувствием, а имя молодого лейб-гусарского поручика, так горячо и страстно рвущегося навстречу военной опасности, неожиданно обрело в общественном мнении некий романтический ореол. Особенно у дам.
Сестра Бориса Четвертинского Мария Антоновна Нарышкина, которой, как было всем известно, в последнее время увлекся государь, встретив Дениса у себя вместе с братом, тотчас же спросила, сверкая обворожительной улыбкой:
— И зачем, Денисушка, друг мой сердечный, тебе так рисковать надо было? Этот старый олух сослепу, либо со страху, либо во гневе своем безумном пальнул бы в тебя из пистолета. И спросу с него не было бы... Слава богу, что все так обошлось. Надо было меня своим адвокатом избрать, — она с непринужденной кокетливостью чуть повела крутым обнаженным плечом, — может быть, желание твое давно бы и решилось. Нет, видно, и впрямь мне самой надобно о тебе похлопотать!..
Денис с немой благодарностью и восторгом поцеловал ее прелестную руку.
Через несколько дней Давыдов был вызван из Павловска радостной вестью: вернулся Евдоким. Он, конечно, тут же помчался в Петербург для свидания с братом.
В кавалергардских казармах уже вторые сутки шло празднество по поводу благополучного возвращения младшего Давыдова из французской неволи. Обмен пленными, как известно, был давным-давно завершен, однако Евдокиму вернуться на родину вместе с другими русскими до сей поры не позволяло состояние здоровья: под Аустерлицем во время знаменитой атаки кавалергардов он получил семь ран — пять сабельных, одну пулевую и одну штыковую. Эти раны, красноречиво свидетельствующие о его храбрости и мужестве в бою, и были причиной того, что в полк Евдоким Давыдов изо всех оставшихся в живых офицеров вернулся самым последним.
Теперь кавалергарды отдавали должное своему боевому товарищу. В обширной сводчатой зале офицерского собрания голубоватым огнем пылали пуншевые чаши, пенилось шампанское, клубился табачный дым и, почти беспрестанно, сменяя друг друга, заливались два хора песельников.
