Уходящий, он еще долго думал об остающихся, потом, разморенный зноем, усталостью от прошедшей ночи и боли в ноге, впал в тяжелую дрему.
Его разбудил возбужденный, может быть, слишком возбужденный голос Евтеева:
— Проснись, Степа, проснись! Вода!..
Швартин с трудом открыл глаза и тупо взглянул. Перед ним на корточках сидел Евтеев, между его колен стояла пластмассовая канистра.
— Нашел одну из наших канистр, ее выбросило на берег, — возбужденно говорил он, пока Швартин приходил в себя. — Иду, смотрю — лежит. А тут как раз и колдобина с водой, еще не высохшая… Пей, Степа… — совал он ему канистру.
Пить очень хотелось, но Швартин сделал лишь несколько экономных глотков.
— А машина? — спросил он, переводя дыхание.
Евтеев, сразу понурившись, безнадежно вздохнул.
— Ну что ж, уже неплохо: дня три будем с водой, — сказал Швартин. — Я думаю, что нечего нам здесь прохлаждаться. Наш путь лежит на север, — почти весело подмигнул он. — Помоги-ка подняться…
Они шли, вернее — ковыляли, с короткими частыми остановками, до самой темноты, но вряд ли одолели даже семь километров. В одной руке Евтеев нес канистру с водой, другой поддерживал изнуренного Швартина, обнимавшего его за шею.
— Ничего, Боря, главное — движемся… — ободряюще говорил Швартин, при каждом „шаге“ морщась от боли. — Зловещие просторы, сама отрешенность и безразличие… Нигде я не ощущал этого так, как здесь…
— Дойдем… — стараясь, чтоб голос звучал уверенно, говорил Евтеев. — Нам главное — найти какой-нибудь источник, какую-нибудь воду, а тогда — все в порядке. Тогда можно будет просто ждать помощи…
Ночью Евтеев жутко мерз: свою ковбойку он отдал Швартину и постелил ему свои брюки. Слушая, как тяжело дышит, порой стонет сквозь сон от боли измотанный за день Степан, он с холодным ужасом, так что замирало дыхание, думал: „Неужели он умрет?.. — И глупо спрашивал себя: — Что тогда?..“ Своя жизнь была для него ничто в сравнении с жизнью Швартина: у Швартина ведь семья, и это он, Евтеев, заманил его в Гоби, он вчера по неопытности, но и беспечности допустил привал в старом русле селевых потоков. „Неужели мы не выберемся отсюда?..“ — в отчаянии спрашивал неизвестно кого Евтеев и молил неизвестно кого, и уверял себя, что нет, все в конце концов окончится благополучно…
Весь следующий день сквозь тяжелый зной они продолжали медленно, упрямо двигаться на север. Нога у Швартина распухла, обтягивающая ее кожа приобрела лиловый оттенок и глянцево блестела. Каждый новый шажок вперед давался ему с трудом и болью, но Швар-тин все же не падал духом, хоть порой в его шутках сквозила мрачность.
— Не утонули, чтоб поджариться… — пытался он улыбнуться сквозь уже ставшую обычной на его лице гримасу боли. — Вот это настоящая ирония судьбы.
— Я вот о чем думаю… — тяжело дыша от усталости, говорил Евтеев. — Мы с тобой эти последние дни словно стоим на краю, и… каждый из нас о многом передумал… — Он искоса взглянул на Швартина, и тот молча кивнул. — Я имею в виду — по-новому оценил прожитую жизнь и что-то решил насчет будущей, когда это останется позади.
Швартин снова молча кивнул.
— Так вот, я думаю, неужели то, что каждый из нас теперь так твердо решил, все-таки забудется, когда мы выберемся из Гоби?.. Вопрос, а?.. — грустно подмигнул он.
— Вопрос… — согласился Швартин.
…К вечеру они, пошатываясь, едва переставляли ноги, но все же продолжали идти до самой темноты.
— Покурить бы… — проговорил Швартин, когда, наконец, без сил опустились, легли на горячие еще камни, уже не думая ни о фалангах, ни о скорпионах.
— Покурим… — сказал Евтеев и сам ощутил в своем голосе сомнение. — Покурим!.. — поэтому повторил с нарочитой уверенностью.
Швартин, до предела измотанный дневным переходом и сломанной ногой, быстро уснул. Сон его был тяжел, несколько раз он начинал невнятно бредить. Евтеев сидел, обхватив руками колени, и тоскливо глядел на звезды на горизонте. Хотелось пить, но мутной воды в небольшой канистре оставалось только-только на завтрашний день. Уже завтра под вечер начнет мучить настоящая жажда и, проснувшись, им нечем будет ее утолить.
„Сможет ли Степан завтра подняться?..“ — с тоскливой тревогой думал Евтеев, чувствуя головокружение от усталости и голода. Гоби безжалостно и стремительно отбирала силы, ее угрюмое равнодушие рождало отчаянье. „Вся надежда только на помощь… — наверно, в тысячный раз за эти два дня вновь понимал Евтеев. — Даже если найдем воду — вся надежда только на помощь…“
21
Он задремал и вдруг проснулся, словно от толчка. Хотя светила луна, в первую минуту Евтеев ничего не видел и даже не мог понять, где находится.
— Борис Иванович!.. — раздался странный тихий голос.
— А!.. — вскрикнул Евтеев, испуганно оборачиваясь.
Он увидел темный силуэт очень высокого худощавого человека; человек помедлил, ожидая, пока Евтеев вглядится, и тихо приблизился.
— Махатма… — потрясенно прошептал Евтеев.
Некоторое время он был не в силах пошевелиться. „Сон или явь?..“ — билась растерянная от неожиданности мысль, и, даже поняв, что — явь, и ощутив ту невероятную радость, перед которой слова бессильны, Евтеев несколько минут продолжал сидеть оцепенело, глядя ошеломленно и бессмысленно.
— Вашему товарищу нужна помощь, — мягким жестом остановил его Махатма, когда Евтеев вновь обрел дар речи и попытался встать.
В призрачном лунном свете Махатма легко опустился на одно колено возле спящего Швартина и некоторое время смотрел на его лицо, потом приблизил ладони к его вискам и привычно сосредоточенно замер. Дыхание Швартина стало редким, ровным и глубоким. Махатма начал медленно водить раскрытыми ладонями над его грудью, животом, боками. Над местом перелома он на минуту задержал сведенные вместе ладони, и Евтеев увидел, как вокруг них возникло синее пламя. К этому времени Евтеев успел несколько раз ущипнуть себя за щеки, но все равно происходящее воспринималось им, словно видимое во сне.
— Утром его не будите, — сказал Махатма, — пусть спит, пока не проснется. Он будет здоров и сможет идти сам… Не пугайтесь, — улыбнулся он, приближая ладони к вискам Евтеева. — У вас ведь не болит больше голова?
— Нет… — вымолвил Евтеев.
Махатма пошевелился, чтобы изменить позу.
— Не уходите! — невольно воскликнул Евтеев. — Погодите! Хоть немного погодите!..
— Я слушаю вас, — мягко улыбнулся Махатма, глядя светло и мудро (от ощущения глубины этой мудрости и знаний, которые лежали в ее основе, у Евтеева задержалось дыхание) и в то же время со странными отстраненностью и печалью; глаза его, в лунном свете отблескивающие искорками, казались Евтееву такими же глубокими, как и Вселенная, словно бы обступившая со всех сторон каменистый пятачок в центре Гоби, на котором находились Махатма, он и Швартин.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
