И закармливала детей сахаром.
— Подумай о детях. Они любят своего дядю Джека.
Олли сжимает переносицу.
— Ты понимаешь, что ты из кожи вон лезешь, чтобы это сработало? Пожалуйста, скажи мне, что ты понимаешь бессмысленность всего этого.
— Допустим, я с тобой соглашусь. Тогда ты поддашься? Хотя бы попытайся.
Он смотрит на меня так, словно опять произносит молитву о терпении.
«К черту спокойствие», — думаю я. «Господь, дай мне силы по-настоящему изменить здесь всё».
— Только никакого долбаного кота, — говорит он, наконец. — Мне хватает того, что он приходит в паб. Ты же знаешь, что у меня аллергия.
Я вскакиваю со стула и хлопаю Олли по плечу.
— Только не слишком привыкай к мысли о том, что она здесь работает. Я собираюсь оценить ситуацию через месяц, и если ничего не получится…
— Договорились, — отвечаю я и предлагаю ему пожать руки, что он неохотно делает.
— Я не уверен, что это только бизнес, — говорит он, когда я снова сажусь за стол.
— Только бизнес.
— Как скажешь.
Когда Олли разворачивается, чтобы выйти, я говорю:
— И есть ещё… кое-что.
Он устало смотрит на меня.
Я пытаюсь говорить непринуждённым тоном, словно это самая обычная просьба.
— Если тебя не затруднит, не могли бы мы держать острые предметы… в другом месте…
Увидев его выражение лица, я добавляю:
— Временно!
Сначала Олли ничего не говорит.
— Ты просишь меня, шеф-повара, убрать из дома все острые предметы, чтобы ты мог переехать ко мне без всякой на то причины?
При мысли о его ножах, моё сердце начинает биться чаще.
— Только самые острые.
— Джеки…
— Как насчёт того, чтобы держать острые предметы в доме, но спрятать их. Не говори мне, где они. Если я не буду знать, где они, я не буду о них переживать.
Или всё утро проверять и перепроверять, находятся ли они на своих местах.
Олли молча смотрит на меня. Я ненавижу, когда я в таком состоянии. Когда-то, не так давно, я мог пройти через кухню в офис, не задерживая дыхания и не останавливаясь, чтобы проверить ножи. Я даже мог держать нож в руках. Я мог сидеть за столом со своими племянницами и резать ножницами. Те мысли никуда не делись, но они просто возникали у меня в голове и не превращались в навязчивые.
— Пожалуйста.
Олли вздыхает.
— Ладно.
Он качает головой.
— Даже не знаю, как тебе удалось уговорить меня на это дерьмо.
— Это потому что ты меня любишь.
— Мне от этого не легче.
Когда он уходит, я начинаю просматривать счета, сидя за столом. Я слишком возбуждён, чтобы лечь спать, но и слишком утомлён, чтобы нормально поработать, поэтому я начинаю рисовать картинки на стикерах. Себастьян сидит на стуле. Но меня так и тянет к этой улыбчивой девушке с кудрявыми волосами и в походных ботинках. Ох… чёрт, мне надо перестать думать о ней. Я бросаю листочки в мусорное ведро, после чего проверяю, на своём ли месте ножи и только потом запираю паб и плетусь наверх, где устраиваюсь на диване с книгой, а Себастьян сворачивается у меня на коленях.
Во втором часу ночи мой телефон издаёт сигнал. Я смотрю на экран, и когда вижу имя Рэйн, сон как рукой снимает.
РЭЙН:
Не думала, что мой будущий коллега, который ведёт себя исключительно профессионально, будет использовать смайлы.
Я кладу книгу на пол и снова перечитываю сообщение. Миллион самых разных ответов возникает у меня в голове.
«Коллега, который ведёт себя исключительно профессионально, коллега, который ведет себя исключительно профессионально».
Может быть, если я повторю это достаточное количество раз, Олли не окажется в итоге прав.
Глава 6
На следующий день я веду Рэйн наверх, чтобы показать ей квартиру. Как только мы входим внутрь, Себастьян спрыгивает с окна, которое выходит на улицу, и начинает тереться о её ноги. Интересно, не подменил ли кто-нибудь моего кота, ведь обычно он сразу же бросается под кровать, если слышит, что у меня гости. Это кот, который любит только одного человека — меня — и терпит ещё двух — моих племянниц, Джози и Жаклин.
Рэйн что-то бормочет себе под нос и достаёт игрушку в форме батона из пакета, который держит в руках.
— Нина отвела меня утром в магазин, и я решила купить ему это, — говорит она. — Я искала бублик, но у них были только батоны и булочки с корицей, поэтому я выбрала то, что больше всего похоже на бублик.
— Разве батон больше похож на бублик? — спрашиваю я. — Булочки с корицей по форме больше напоминают бублик.
— Пожалуйста, скажи мне, что ты шутишь.
Я шучу, но мне интересна её реакция.
— Дело во вкусе, и бублик гораздо больше похож по вкусу на батон, чем булочка с корицей.
Она срывает ценник и кладёт игрушку перед Себастьяном.
— Ну, ладно, ты победила, — говорю я.
Себастьян начинает тереться об игрушечный батон.
— Ты только посмотри, — говорит она. — Похоже, Себастьян, как и ты, любит углеводы.
— Я начинаю переживать, что он полюбит тебя больше меня.
— Это всё моё природное обаяние.
Она широко улыбается, а затем неуклюже стягивает ботинки, не расшнуровывая их, и небрежно бросает их у двери. Она не ждёт, что я проведу для неё экскурсию, и заплывает в гостиную так, словно бывала здесь тысячу раз.
Должен согласиться. Эта девушка — само очарование.
Я иду в гостиную следом и чуть не врезаюсь в неё, когда она останавливается у дивана и разворачивается ко мне.
— Погоди-ка, — говорит она, и я делаю шаг назад.
Она смотрит на Себастьяна на полу, а затем обводит глазами комнату.
— Я не могу здесь остановиться.
Я осматриваю квартиру. Она уютная, особенно сегодняшним утром. Естественный свет проникает через два огромных окна, рисуя на деревянном полу солнечные квадраты. И декор не такой уж плохой. Во всяком случае, я так думаю. Я постарался привнести сюда столько цветов, сколько смог. Первый предмет мебели, который я купил, это диван канареечного цвета. Мама чуть не убила меня, когда я попытался самостоятельно поднять его наверх. Но я был настолько обескуражен тем, что вернулся домой, а еще тем, что мне придётся управлять пабом и жить здесь, что не знал, кого и как попросить о помощи. В итоге мама позвонила Эду, одному из постоянных посетителей, и он помог мне его поднять. Я был благодарен ему за помощь, но ещё больше за то, что он не пытался со мной заговорить. Он много помогал мне в первые несколько месяцев, пока я
