управлял пабом без Олли. Но затем ему пришлось отойти от дел, и ещё он начал встречаться с мамой. Он мне нравится, но я не хочу, чтобы он мне нравился, и я делаю так, чтобы он это знал. Знаю, это по-детски.
И то, как я всё поменял в квартире, ничего не меняет, потому что мне из принципа не нравится это место. Если бы оно мне нравилось, я бы никогда не съехал отсюда ради того, чтобы какая-то девушка пожила здесь несколько месяцев.
— Почему ты не можешь здесь остановиться?
— Ты живёшь здесь, — говорит Рэйн. — Когда ты сказал, что я могу пожить в квартире над пабом, я не думала, что ты имел в виду свою квартиру. Это ведь твоя квартира?
— Я не буду здесь жить, пока здесь будешь жить ты, если ты об этом переживаешь.
— Но где ты будешь жить?
— Я поживу с Олли и Ниной. Я и так планировал проводить больше времени со своими племянницами.
Рэйн начинает жевать губу и снова осматривает гостиную.
— Ты не можешь позволить мне жить здесь бесплатно, а я не могу себе позволить снимать такое классное место.
— Мы с Олли не платим за это помещение, — говорю я. — Нам нет нужды устанавливать плату за съём.
Некоторое время она напевает себе что-то под нос.
— Ты должен позволить мне заплатить хотя бы какую-то сумму.
— Если тебе обязательно надо платить, можешь подкинуть немного денег на коммунальные услуги.
— Коммунальные услуги…
Она качает головой.
— Не знаю… это как-то слишком.
— Воспринимай это как льготу для сотрудников.
Она начинает смеяться.
— Чёрт побери, это лучшая работа, что у меня когда-либо была. Я всё жду какого-нибудь подвоха.
А-а, я как раз подыскивал удобный момент, чтобы сообщить ей об этом.
— Нет никакого подвоха, но есть… кот.
Она смотрит на Себастьяна.
— Ну, да.
— Я хочу сказать, что у Олли аллергия на кошек. Так что Принцессе Уродине придётся остаться с тобой. Обычно он слоняется по пабу, когда я там нахожусь, и я буду рад сам менять лоток и кормить его, но я хочу сказать, что он будет находиться здесь. Надеюсь, это тебе не помешает.
Рэйн смотрит на меня так, словно я сказал что-то обидное.
— Ты хочешь сказать, что за аренду этой квартиры не надо платить, и она сдаётся вместе с симпатичным соседом? Да это мечта! И я сама могу ухаживать за котом. Так я буду чувствовать себя чуточку лучше, ведь ты пожертвовал мне свою квартиру.
Рэйн опускает взгляд на Себастьяна, который оставил батон и опять трётся о её ноги. Вот подлиза. Она берёт его на руки, и мне хочется рассмеяться, потому что он такой большой, что закрывает почти весь её торс.
— Боже, он весит не менее двух тысяч фунтов, — говорит Рэйн. — Прости, целую тонну.
Она разворачивается и, напевая себе под нос, обходит комнату. Она останавливается перед картинами на стене, которая отделяет гостиную от кухни.
— Это ты нарисовал?
Я подхожу и встаю с ней рядом.
— Да.
Большинство из них нарисованы чернилами и сделаны в те годы, когда я делал татуировки. Некоторые из них впоследствии были набиты; но на некоторые я так и не успел сделать тату, потому что перестал этим заниматься.
Рэйн рассматривает сюрреалистичное изображение мужчины с блендером вместо головы. Блендер заполнен различными фруктами и каким-то мусором. У него недоуменное выражение лица, и один глаз в виде черники расположен ниже другого. Рэйн наклоняется ближе.
— У него что… брови сделаны из сигаретных бычков?
— Эм… да.
Я знаю, что это странно. Не все мои работы висят здесь. У меня есть множество работ в стиле традиционализма и реализма, но сюрреализм нравится мне больше всего. Он всегда вызывает эмоциональный отклик, какая бы ни была работа, плохая или хорошая. Я как-то сказал Мартине, что поскольку мне плохо удаётся управлять своими мыслями, создание чего-то настолько абсурдного — сродни катарсису для меня.
Рэйн отстраняется от картины и кивает.
— Я тебя понимаю, парень-блендер. У меня голова тоже наполовину забита мусором.
И только когда она это говорит, я понимаю, что ждал её реакции, и мои плечи слегка расслабляются.
Она проходится взглядом по стене, а затем переводит его на меня.
— Ты сам придумал эскизы для своих татуировок?
— Для некоторых из них. Но не для этих, — говорю я, кивая на свои руки.
— А где ещё у тебя есть татуировки?
— О… и тут, и там. Проще сказать, где их у меня нет.
— Интересно…
У неё такой взгляд, что я тут же начинаю представлять ситуации, в которых она смогла бы увидеть их все.
«Коллега, который ведет себя исключительно профессионально».
Я задаю первый вопрос, который приходит мне в голову. Лишь бы стереть из своей головы все эти сценарии, а не то ей станет понятно, о чём я думаю.
— А у тебя есть?
— Татуировки?
Я киваю.
— Пока нет. Но я бы хотела набить себе одну.
Она поворачивается и направляется в сторону спальни.
Я следую за ней.
— И что бы ты хотела набить?
— Хм-м… не знаю.
Она останавливается перед дверью в мою спальню.
— Ты не против?
Я качаю головой. Она опускает Себастьяна на пол, а затем открывает дверь и засовывает голову внутрь. Секунду спустя она поворачивается ко мне с едва сдерживаемой улыбкой.
— Нина была права, твоя кровать просто огромна.
Я закатываю глаза.
Она снова закрывает дверь.
— О, я знаю! Может быть, ты мог бы сделать мне мою первую татуировку перед моим отъездом?
— Я больше не делаю татуировки, — говорю я.
— Может, ты передумаешь?
— Вряд ли.
Она подходит к трём книжным шкафам, которые составлены в ряд у стены напротив дивана.
— Боже, ты, и правда, читаешь всё подряд.
Она приседает перед первым шкафом и проводит пальцем по корешкам книг, но замедляется, когда доходит до книг про обсессивно-компульсивное расстройство. Вероятно, мне следовало их спрятать. Одну или две книги про ОКР ещё можно было бы объяснить, но семь? Я прибирался сегодня утром, но не ожидал такого тщательного осмотра с её стороны.
Я не скрываю своего состояния, но мне всегда трудно об этом говорить. Обычно я откладываю этот разговор, потому что он неизбежно всё меняет. Не сразу, но это только потому, что большинство людей не знают, что такое ОКР на самом деле. Они предполагают, что я одержим страхом микробов, или мне нужно все время расставлять офисные принадлежности в нужном порядке, но это не так. И когда люди узнают о моих навязчивых мыслях, они начинают смотреть
