И. Ч. И военная, и гражданская авиация находятся у нас сегодня в бедственном положении. Ну что это – авиаторы, по полгода не получающие зарплату? Когда такое было? Или невозможность летчику регулярно подниматься в воздух, чтобы поддерживать свои профессиональные навыки. При таких катастрофически малых налетах нельзя обеспечить боеспособность и боеготовность военной авиации.
А гражданской нашей авиации скоро, наверное, не на чем будет летать. Один пример. В начале девяностых годов сделан был у нас аэробус для дальних и сверхдальних магистральных полетов: Ил-96-300. Прекрасный самолет. И что же? За все это время «Аэрофлот – Российские международные авиалинии» приобрел… всего шесть таких самолетов. А летают из них – лишь три! Остальные стоят без двигателей.
Знаю, что в Воронеже на заводе готовы еще несколько машин, но их не выкупают. Говорят, денег нет. Скажите, а на что у нас сегодня есть деньги? И куда они подевались? И откуда возьмутся – без промышленности, без сельского хозяйства? Вот они, плоды пресловутой прихватизации и всех прочих «реформ».
В прошлом году новосибирцы пригласили меня на День воздушного флота, и прошел я по цехам завода имени Чкалова. Пустые цеха, стоят два скелета самолетов. Поверьте, сердце кровью обливалось. Не знаю, что стало бы с отцом, если бы он увидел такое. Ну как можно было довести страну до такого состояния?
А ведь у нас – я еще раз повторяю – была аэрокосмическая промышленность, которой мы с полным основанием гордились. Мы делали и можем делать блистательные самолеты. Возьмите хотя бы последние, новейшие Су-34 и Су-37. По пилотажным и боевым качествам им пока нет равных в мире.
У нас блистательные конструкторы, блистательные КБ. Но сейчас от всего, что происходит, мой старый добрый друг Генрих Новожилов болеет, у него уже сердце не выдерживает…
В. К. Не считаете, Игорь Валерьевич, что все это – и с армией, и с авиационной промышленностью, да и вообще со страной – делается сознательно? То есть умышленно и целенаправленно доводится все до такого состояния?
И. Ч. Вы задали коренной вопрос. Да, это делается преднамеренно, очень продуманно. И идет это все на уничтожение нашего государства.
Я вам расскажу о характерном случае. В 1992 году, после празднования 55-летия перелета, был я в Америке на одной авиационной фирме. И вот по прошествии нескольких дней руководитель ее говорит: тут уже все знают, что ты ко мне приехал, президенты фирм нашего округа хотят с тобой встретиться. Давай без галстуков, без пиджаков у меня посидим.
Приехало человек тридцать. Хороший стол накрыли у него в резиденции, хорошо сидели, откровенный вели разговор о всяких делах. И вдруг один обращается ко мне:
– Мистер Чкалов, у нас в Америке существует мнение: то, что не смог сделать Гитлер в Советском Союзе, сделали ваши демократы.
Тишина полная. И все смотрят не меня.
– Знаете, – говорю, – а мои соотечественники считают, что сделать это удалось не без вашей помощи.
Аплодисменты. А потом все побежали ко мне чокаться. Так что американцы это понимают. В отличие, я бы сказал, от некоторых наших. Наивных…
Я поражаюсь, как народ может терпеть бесконечные обещания властей. Говорят, говорят, а ничего нет. Меня отец учил честности. Я один раз ему соврал, это было, когда я в первом классе учился. Так он меня отодрал! Тут же, правда, посадил на колени и стал утешать. Я плачу, он плачет, и оба друг друга успокаиваем. Он плачет потому, что жалко меня, что вышел из себя, а на него это не было похоже. Но он не стерпел, что я наврал.
В. К. Игорь Валерьевич, а что еще запомнилось об отце? О нем ведь каждая мелочь интересна.
И. Ч. Многое запомнилось. Мне через две недели после его гибели исполнилось уже 11 лет, я заканчивал 4-й класс, так что отец у меня перед глазами и по сей день живой.
Мы вот с вами сейчас сидим на Ходынском поле, это, кстати, первый русский аэродром, основан по указу Николая II в 1910 году. А после революции – Опытный аэродром, Центральный аэродром имени Фрунзе. Отец здесь летал, испытывая самолеты. Он только за время службы в НИИ ВВС выполнил более 800 испытательных полетов и освоил около 30 новых типов самолетов. Здесь и погиб 15 декабря 1938-го, не долетев 500–700 метров до аэродрома…
Для меня же этот аэродром, можно сказать, мое детство. Отец привез меня сюда впервые совсем маленьким – в 1933 году. Мы жили рядом. Вон там, по ту сторону Ленинградского шоссе, было село Всехсвятское, а здесь кругом поле. В селе был построен первый дом для летчиков-испытателей, конструкторов и других работников 39-го завода имени Менжинского. Пятиэтажный дом, мы занимали две комнаты в коммунальной квартире. Кстати, он был снесен буквально на днях…
В. К. Как жаль! Исторический дом.
И. Ч. Не берегут у нас, к сожалению, историческую память. Я как председатель Чкаловского комитета считаю, что на Ходынке обязательно надо создать Российский национальный музей авиации, историко-просветительский центр. Добиваемся изо всех сил. Было и решение Госдумы по этому вопросу, но – все пока стоит на месте.
А с крыши того дома, с солярия, весь аэродром был перед нами, и мы, пацаны, бегали смотреть, как наши отцы летают, как испытывают самолеты. Это было фантастически интересно!
В летной столовой директор Лидия Алексеевна Шкрылова – она до самой своей смерти дружила с нашей семьей, а умерла недавно – так вот она меня накормила макаронами по-флотски. Чувство было, что приобщаюсь к летной пище.
В то красное здание, в школу, напротив нынешнего спорткомплекса, отец повел меня в первый класс. Школу тоже тогда только что построили. Когда он приходил, его сразу окружали ребята. Он любил возиться с ними. Он вообще обожал детей. У него была договоренность с матерью, что они будут иметь шестерых. К сожалению, успело нас появиться лишь трое, у меня еще две сестры. Последняя родилась уже после его смерти – мать была беременна, когда отец погиб. Он прожил всего 34 года…
Конечно, самые яркие мои впечатления – полеты с отцом. На личном чкаловском ПО-2, подаренном ему. Дважды это было. Первый раз – в 1937 году, в день открытия канала Москва – Волга. Мы шли бреющим полетом над каналом, взлетев с аэродрома Химкинского 84-го авиационного завода, где стоял самолет. Отец посадил меня в заднюю кабину со своим механиком, а сам пилотировал. И все смотрел в зеркало или поворачивался и смотрел, как я реагирую на все. И показывал мне что-нибудь особенно интересное.
Понятно, ему хотелось, чтобы я стал летчиком. Но еще больше – чтобы человеком.
Сам он был человек не только исключительной смелости и воли, но и редкостной доброты. Причем неслыханная слава, которая обрушилась на него, ничего в этом смысле не изменила. Я вам приведу такой пример. Когда отец ехал на своей машине (а он любил всегда водить машину сам, хотя в 1935 году ему выделили шофера), если увидит старого человека или женщину, мужчину с маленьким ребенком, он обязательно остановится и подвезет. Я, кстати, до сих пор это делаю тоже.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
