и улыбкой, которая могла очаровать медноголовую змею. Вы должны быть слепым для того, чтобы не заметить, как женщины флиртуют с ним. Может быть отец старается быть слепым — он всегда закрывает глаза, когда смеется над их достижениями.
— Соревнование отменили?
Эврика кивнула.
— Я знаю, как ты ждала с нетерпением этих соревнований. Мне жаль.
Эврика закатила глаза, потому что с тех пор как он женился на Роде, он, по сути, ничего не знал о ней. «Ждать с нетерпением» — это была не та фраза, которую Эврика когда-нибудь будет больше использовать. Он никогда не понимал, почему ей пришлось уйти из команды.
— Как прошел твой, — отец взглянул через плечо на близнецов, которые были поглощены описанием Боба Баркера об устаревшей моторной лодке, с помощью которой его соперник может победить, — твой прием сегодня?
Эврика подумала о всей чуши, которую она успела прослушать в кабинете доктора Лэндри, в том числе и про «крепкий орешек» отца. Это было еще одно предательство; и все, что происходило сейчас с отцом тоже было предательством. Как он мог жениться на этой женщине?
Но Эврика также поняла: Рода была полной противоположностью Дианы. Она была стойкой, приземленной, неотступающей никуда. Диана любила его, но не нуждалась в нем. А Рода нуждалась в нем очень сильно, может быть, это стало какой-то любовью. Отец казался веселее с Родой, чем без нее. Эврика задавалась вопросом, заметил ли он вообще, что это стоило ему доверия дочери?
— Скажи мне правду, — проговорил отец.
— Зачем? Не похоже, что, если я пожалуюсь тебе, это поможет мне избавиться от походов туда. Не в этой гонке.
— Это было настолько плохо?
— Внезапно тебе стало не все равно? — огрызнулась она.
— Малыш, конечно же, мне не все равно. — Он потянулся, но она отпрянула.
— Это они — малыши. — Эврика махнула рукой в сторону близнецов. — Я могу позаботиться о себе сама.
Он передал ей карты. Это помогало уменьшить стресс, и он знал, что она может заставить их плавать, словно птицы между рук. Колода пластичная от многолетнего использования и теплая от его перетасовки. Неосознанно карты начали шуметь в руках Эврики.
— Твое лицо. — Отец изучал ссадины на ее щеках.
— Это пустяки.
Он коснулся ее щеки.
Она успокоила летающие карты.
— Я попала в аварию на обратном пути в школу.
— Эврика. — Голос отца поднялся, и он обнял ее. Он не казался сердитым. — Ты в порядке?
— Все хорошо. — Он тоже крепко ее сжимал. — Я не виновата. Этот мальчик наехал на меня на знаке «Стоп». Поэтому я звонила сегодня, но я все уладила. Магда около «Душистого горошка». Все в порядке.
— Ты получила страховку от этого парня?
До этого момента Эврика гордилась собой, что смогла решить проблему с машиной без помощи отца. Она сглотнула.
— Не совсем.
— Эврика.
— Я пыталась. У него нет никакой страховки. Хотя он сказал, что сам обо всем позаботиться.
Наблюдая как лицо отца напряглось в разочаровании, Эврика поняла насколько она была глупа. Она даже не знала, как связаться с Эндером, понятия не имела какая у него фамилия или настоящее ли имя он дал ей. Нет никакого подтверждения, что он позаботится о машине.
Отец стиснул зубы так, как он это делал, когда пытался контролировать свой нрав.
— Кто этот мальчик?
— Он сказал, что его зовут Эндер. — Она положила карты на прихожую и попыталась приблизиться к лестнице. Ее заявления в колледж ждали ее на столе. Хотя Эврика решила, что хочет пропустить следующий год, Рода настояла на том, чтобы она подала документы в Университет Луизианы, где сможет получить финансовую помощь в качестве члена семьи преподавателя. Брукс также заполнил большинство онлайн заявлений в Тулейнский университет — его школу мечты — от имени Эврики. Все, что должна была сделать Эврика — подписать распечатанную последнюю страницу, которая неделями смотрела на нее. Она не могла видеть себя в колледже. Она едва могла видеть свое отражение в зеркале.
Прежде чем она взобралась на первую ступеньку, он поймал ее за руку.
— Эндер кто?
— Он учится в Маноре.
У отца, казалось, исчезла плохая мысль.
— Самое главное, что ты в порядке.
Эврика пожала плечами. Он не понял. Сегодняшняя авария не сделала ее более или менее в порядке, чем она была за день до этого. Она ненавидела, что разговор с ним был похож на ложь. Раньше она все ему рассказывала.
— Не волнуйся, Каракатица. — Старое прозвище прозвучало неестественно из уст отца. Бабушка придумала его, когда Эврика была ребенком, но отец не называл ее так в течение десятилетия. Никто больше не называл ее так, кроме Брукса.
Прозвучал дверной звонок. Сквозь матовую стеклянную дверь появилась высокая фигура.
— Я позвоню в страховую компанию, — сказал отец. — А ты открой дверь.
Эврика вздохнула и открыла дверь, стуча ручкой, чтобы по шире ее распахнуть. Она взглянула на высокого мальчика на крыльце.
— Привет, Каракатица.
Ноа Брукс — знакомый всем за пределами его семьи как просто Брукс — отучился от самого жуткого прибрежного акцента, когда пошел в девятый класс в Лафайетте. Но когда он называл Эврику ее прозвищем, он все же звучал так же, как и говорила бабушка: мягко, быстро и непринужденно.
— Привет, Пороховая бочка, — машинально ответила она, используя мальчишеское прозвище, которое Брукс получил на своем третьем Дне Рождении, устроив истерику. Диана говорила, что Эврика и Брукс стали друзьями, когда еще находились в утробе. Родители Брукса жили по соседству с Дианой, и когда мать Эврики была молодой и недавно забеременевшей, она проводила несколько вечеров на веранде, усевшись на концы бревен и играя в карты с мамой Брукса, Эйлин, которая забеременела на два месяца раньше.
У него было узкое лицо, круглогодичный загар и, с недавних пор, щетина на подбородке. Его глубокие карие глаза совпадали с волосами, которые соответствовали дресс-коду Евангельской школы. Они упали на его брови, в тот момент, когда он поднял капюшон своего желтого дождевика.
Эврика заметила широкую повязку на его лбу, почти скрытую под его челкой.
— Что произошло?
— Ничего особенного. — Он взглянул на царапины на ее лице, его брови изогнулись в совпадении. — У тебя?
— То же самое. — Она пожала плечами.
Дети в Евангельской школе считали Брукса загадочным, что сделало его объектом обожания нескольких девочек за последние несколько лет. Все, кто знали его, проявляли симпатию к нему, но Брукс избегал популярной толпы, которая считала, что нет ничего круче, чем играть в футбол. Он дружил с парнями из дискуссионного клуба, но больше всего он общался с Эврикой.
