Читаем без скачивания Мракобес - Елена Хаецкая

– Спасибо, мышка.

Она удивленно вскинула на него глаза – что за странное обращение. Но большой рот улыбнулся ей, и глаза улыбнулись, и она покрепче уцепилась за его острый локоть.

– Божье попустительство заходит слишком далеко, – проговорил Агеларре и скривил губы, – если Он позволяет всякому зверью убивать ни в чем не повинных людей, сжигать их дома и посевы.

– Вряд ли те солдаты, которые сделали это, счастливы, – робко возразила Рехильда. – Их грех – самое тяжкое из наказаний. Так говорит наш священник, отец Якоб, и мой муж тоже так считает.

– Да, но они живы, эти солдаты, а их жертвы – мертвы. Разве жить – не высшее благо, доступное человеку?

– Разбойники попадут в ад, – убежденно сказала Рехильда.

– В ад, – задумчиво повторил Агеларре. – Но когда? Не лучше ли позаботиться о живых, чем оплакивать мертвых? Девочка, я вижу в тебе доброе сердце. Скажи, что бы ты отдала за дар помогать людям?

– О, – не задумываясь, ответила Рехильда, – все, что угодно.

И ее глаза наполнились слезами.

Господин Агеларре провел рукой по ее волосам, ловко и незаметно распустил ее прическу, и волна светлых, рыжеватых волос упала на плечи женщины, окутала ее почти до пояса.

– Какие прекрасные косы, – сказал Агеларре.

– Вы хотите взять их? – спросила Рехильда.

– Нет. – Он помолчал немного. – Ты никому не расскажешь о нашей встрече, девочка-Колючка?

– Нет, господин. Конечно же, нет.

Рехильде и в голову не приходило, что возможно иное.

– Так ты думаешь сейчас, пока ночь и мы с тобой в лесу. А когда настанет утро?

Рехильда остановилась на лесной тропинке, удивленно посмотрела на него.

– А когда ты пойдешь в церковь? – добавил Агеларре.

– Я никому не скажу, – повторила Рехильда.

Он поцеловал ее в лоб холодными губами.

– Умница. – Он улыбнулся. – На Оттербахском руднике живет один безобразный старик, Тенебриус. Тебе он знаком?

– Да, господин. Кто же в Раменсбурге не знает Тенебриуса?

– Он непригляден внешностью, но хранит в уме несметные богатства знания. Сходи к нему, мышка. Ему можешь назвать мое имя. Только ему, поняла?

Он взял ее за подбородок, обратил к себе прекрасное лицо. Женщина смотрела на него не мигая, преданно, с любовью. Потом отпустил, и она прижалась к его плечу.

– Слушай, – сказал Агеларре. – Слушай темноту.

Рехильда снова раскрылась ночному лесу, окружавшему ее, и неожиданно услышала: где-то плакал тоненький голосок.

– Кто там? – спросила она.

Агеларре взял ее за плечо и слегка оттолкнул от себя.

– Иди, Рехильда Миллер. Под кучей палой листвы найдешь огонек жизни, готовый угаснуть.

Рехильда доверчиво посмотрела в ночную темноту. И пошла на звук. Она даже не заметила, как Агеларре исчез.

Неожиданно она споткнулась обо что-то теплое и мягкое. Плач сменился придушенным визгом. Какое-то существо начало барахтаться под руками Рехильды, отбиваться, лягаться. Острые зубки попытались ее укусить.

Рехильда вскрикнула.

Существо вырвалось и бросилось бежать. И вдруг остановилось, медленно повернулось, наклонило голову.

– Не бойся меня, – сказала Рехильда Миллер.

– Где солдаты? – спросило существо.

Это был ребенок. Девочка лет десяти.

– Не знаю. Они ушли.

– Деревня сгорела?

– Да. Дотла.

– А люди?..

– В деревне никого нет, – сказала Рехильда. – Может быть, остались еще живые, которым удалось бежать, как тебе.

– Но мне вовсе не удалось бежать, – сказала девочка. – Это двое солдат утащили меня в лес, чтобы им не помешали… А потом бросили здесь.

Рехильда осторожно подошла поближе.

– Как тебя зовут, дитя мое?

– Вейде, – сказала девочка. И осмелев спросила: – А вас, госпожа?

– Рехильда Миллер.

Она протянула Вейде руку и крепко сжала детские пальцы. И они пошли по тропинке из леса, к тлеющим развалинам деревни. Когда женщина и девочка выходили из леса, одежда у обеих была в крови.

– Значит, он назвался «Агеларре»? – переспросил Иеронимус, улыбаясь уголками губ. – Как он выглядел?

– Рослый. Бледный. Худой. У него большой рот. И глаза как будто глядят в самую душу.

– Он красив?

Женщина смутилась. Она никогда не задумывалась над тем, красив ли господин Агеларре.

– Не знаю… С ним спокойно. Он добрый.

– «Добрый бог для людей», не так ли?

– Если угодно. – Рехильда побледнела, сообразив, что только что призналась в святотатстве. – Вы не записали этого, господин? Я совсем не то хотела сказать.

– Я допрашиваю тебя без нотариуса, – напомнил ей Иеронимус фон Шпейер. – Нас только двое, ты и я. Для того, чтобы твои слова осудили тебя, необходимо, по крайней мере, наличие двух свидетелей.

Он видел, что эти простые слова успокоили женщину.

Она заговорила снова, более ровным голосом:

– Я хотела сказать, что он… он как отец.

– Он твой любовник?

И снова Рехильда смутилась.

– Я отвечу вам правду, господин.

Иеронимус фон Шпейер повернулся к ней. Она уже привыкла к этому выражению его лица – замкнутому, высокомерному. Оно становилось таким всякий раз, когда Иеронимус фон Шпейер слушал особенно внимательно.

– Вы поверите мне?

– Да, – сказал Мракобес.

– Я не знаю.

В следующий раз Агеларре пришел к Рехильде Миллер ночью. Она спала в доме Николауса Миллера и вдруг открыла глаза. И когда она раскрыла глаза, то увидела его рядом с собой и ничуть не удивилась. Он сидел на краю постели и смотрел на нее. В темноте от его бледного лица исходил слабый свет.

– Идем, – сказал ей Агеларре.

– Куда? – спросила женщина.

– Там чистые луга, там светлые поля, там высокие стога, там черная земля, – сказал Агеларре, – там ходят солнце и луна, там не будешь ты одна…

Потом он встал и вышел. Она пошла за ним, шаг в шаг – прочь из комнаты, прочь из дома, прочь из города – не зная даже, спит или бодрствует. Лишь когда резкий запах теплой крови, исходящий от людей, остался позади, они остановились – посреди поля, где выращивают лен, посреди тончайшей паутины, усыпанной крохотными, нежнейшими голубыми звездочками. И лен, это чудо небесной кружевницы, не пригнулся под их ногами.

Агеларре смотрел на нее и улыбался.

Она никогда не тщилась понять, был ли он ее возлюбленным. То, что происходило между ними в странном полусне, несомненно, было изменой. Но было ли это супружеской изменой Николаусу?

Агеларре дал ей драгоценные камни, объяснил, как ими пользоваться, исцеляя человеческую боль. Он ничего не «вкладывал» в нее – просто раскрыл те источники, что всегда таились под смертной оболочкой, и дал им выйти на волю.

Потом заговорил с ней о другом:

– Вот уже несколько десятков лет я ощущаю хрупкость равновесия, установившегося в мире.

– Равновесия? – Женщина была счастлива, ей не хотелось вникать в сложные мысли мужчины.

– Между тем, что церковники называют «злом» и «добром», а я называю «Искусством» и «мракобесием», – настойчиво сказал Агеларре и коснулся ее плеча.

И она поняла, что для него это важно, и заставила себя слушать.

– Мир остановился на перепутье двух дорог, замер, не зная, на что решиться. Католическая Церковь тянет в одну сторону, древнее Знание – в другую. Церковники хотят, чтобы человек пользовался только теми орудиями, которые можно сделать из дерева или металла, из камня или пеньки. Церковники запрещают пользоваться магией, волшебной силой, которая струится из наших рук. Но это все равно что сказать зрячему: «Ослепни!», крылатому: «Ходи пешком!», здоровому – приказать стать калекой… Как можно забыть то, что уже узнал? Как можно оставить то, что уже достигнуто? И ты – одна из тех, кто может повернуть человечество к Знанию, к Искусству.

– Я не понимаю, – сказала женщина. – Что плохого может быть в Искусстве? Ты научил меня помогать людям, избавлять их от страданий. Ты открыл мне красоту и богатство мира. Нет ничего плохого в том, что делаю я или делаешь ты. За что же они так стремятся уничтожить нас?

– Из страха, – сказал Агеларре. – Им ненавистно все, что непонятно. Такова толпа. А церковники возглавляют ее. Все, кто осмеливаются мыслить, любить, смеяться, отличать добро от зла, – все ЕРЕТИКИ.

Женщина вздрогнула всем телом, но тяжелая рука Агеларре, лежащая на ее плече свинцовым грузом, уняла дрожь.

– Ты не должна позволить им убить тебя. Обещай, что будешь осторожна, Хильда Колючка.

– Да, – еле слышно сказала она.

– Сейчас в вашей округе лютует Иеронимус фон Шпейер. Страшной косой выкашивает всех, кто хоть на ладонь превосходит других красотой, талантом или знанием. Трудно тебе будет ускользнуть от него. Страшнее чумы Мракобес, будь он проклят.

Он повернулся, чтобы уйти, оставить ее одну посреди поля.

– Постой!.. – крикнула она ему в спину – узкую, прямую.

– Иди домой, женщина, – сказал Агеларре, не оборачиваясь. – Храни мои дары. Тенебриус расскажет тебе то, что не успел рассказать я.