Снова в который раз пивной зал разразился аплодисментами, и снова в который раз, как во многих острых местах выступления пламенного Генрици, поднялся осторожный брандербуржец Штеккер.
– В интересах истины, – сказал он и поднял свой сухой палец вверх, как нередко делал, очевидно, на церковных проповедях, – в интересах истины следует, однако, сказать, что племя это было осуждено на исключительную роль торгово-коммерческих занятий историческими обстоятельствами и этот род занятий стал их монополией вследствие того, что народам, посреди которых это племя находило себе убежище, подобный род коммерческих занятий был воспрещен. Таким образом, вина за образование среди нас, согласен, чуждого еврейского племени, которое так и не приняло в массе своей христианство, вина лежит отчасти на предках современных европейцев, взрастивших их такими. Более того, в интересах истины следует сказать, что выгоды, происходившие от такого привилегированного, хоть и униженного положения, стали слишком очевидны, чтоб ими не захотели воспользоваться и христианские народы Западной Европы. Один за другим они учились у евреев различным видам их специальных занятий, хоть и не посвящали себя им исключительно. Господин Генрици, слишком увлеченный идеями государственного социализма и государственного антикапитализма, не желает замечать, что именно евреи были учителями западноевропейских народов в банковских и биржевых операциях, финансовых и торговых оборотах, без которых немыслимо современное государство.
– А вы, господин Штеккер, – сразу же ответил Генрици, – слишком увлечены желанием не рассердить правительство, бундесрат и Бисмарка и не желаете замечать, что именно евреи были учителями европейских народов в спекуляциях и гешефтмахерстве…
– Зная скандальное начало в вашем политическом методе, господин Генрици, – ответил Штеккер, – оставляю без внимания ваш упрек. Что касается гешефтмахерства, то это издержки, неизбежные в каждом серьезном деле… Я начал проповедовать против еврейского засилья гораздо раньше вас, господин Генрици, еще в 1878 году, и именно поэтому я настаиваю на том, что антиеврейское движение не должно выходить за рамки истины и разумной логики…
На мгновение четыреста человек делегатов и публики затихли. Вот-вот должна была разразиться буря, которая сломала бы творческий плодотворный ход конгресса. Однако во второй раз вмешался добрый гений конгресса, его вдохновитель и гостеприимный хозяин Пинкерт.
– Уважение к убеждениям (Respekt vor Überzeugung), – заявил он и, обернувшись к бледному от гнева Генрици, сказал: – Прошу вас продолжать…
– Прежде всего, – произнес тихим голосом, чтоб сдержать порыв гнева против оппортунизма Штеккера, Генрици, – прежде всего, хочу заметить, что евреи не только научили, но и объевреили своих нееврейских капиталистических учеников. Наследственная передача из рода в род капиталистических способностей среди евреев позволяла им и ранее успешно конкурировать со своими объевреившимися представителями господствующих народностей. Эмансипация евреев сделала конкуренцию совершенно невыгодной для нееврейского, хоть и объевреившегося капитала. Крупные ассоциации между эксплуататорами-неевреями редки и непрочны. Между евреями они имеют за собой две тысячи лет существования и обнимают несколько миллионов народа. Даже более, – и здесь Генрици вновь остро выбросил вперед руку, – весь еврейский народ составляет единую коммерческую, финансовую, банковскую ассоциацию. Только тридцать с небольшим лет прошло с их эмансипации в Средней Европе – евреи были признаны полноправными гражданами Пруссии, Австрии, Венгрии в 1848 году… В мелких германских государствах – позднее… Например, в Гессене и Саксонии только в 1867 году, то есть каких-нибудь пятнадцать лет назад, а теперь уже речь идет об эмансипации населения этих стран от евреев…
Бурные аплодисменты продолжались не менее пяти минут, то затихая, то вновь вспыхивая. Я видел, как стоя аплодировал Виктор Иштоци.
– Капиталисты-неевреи оказались неспособны при равных правах, – продолжал Генрици, выждав, пока стихнут аплодисменты, – выдержать конкуренцию с евреями. Как бы богаты, влиятельны, искусны ни были отдельные капиталисты или группы, они всегда слабее всего еврейского капиталистического народа… В Германии большинство капиталистов – евреи, и им принадлежит несоразмерно большое количество капиталов. В Австро-Венгрии капиталисты-неевреи весьма редки.
– Согласен с каждым вашим словом, господин Генрици, – сказал Иштоци, – хотел бы лишь добавить, что следует различать Австрию и Венгрию. Относительно законов и учреждений, экономических условий и народного быта – это два совершенно различных государства. Собственно, Австрия даже более сходна с Германией, нежели с Венгрией. Только в отношении к другим европейским государствам мы составляем одну Австро-Венгерскую монархию… Хочу также добавить, что собственно в Венгрии капиталистов-неевреев теперь совсем нет.
– Очень существенное замечание нашего венгерского друга, – сказал Генрици. – И тем не менее, евреи пользуются поддержкой в Венгрии со стороны старой аристократии, ощипанной ими буржуазии, правительства и части общественного мнения. Такую же, если не худшую, картину мы наблюдаем и в других западноевропейских странах вообще и в Германии в особенности. В чем же дело? Дело в том, и здесь мы тоже во многом обязаны научным исследованиям Дюринга, дело в том, что, несмотря на постоянное уменьшение участия в барышах, спекуляции и бирже для неевреев, все капиталисты и вся высшая буржуазия в Германии и Австрии стоят на стороне евреев, связаны с ними участием во множестве предприятий. Капиталисты-неевреи знают, что в случае разрыва они бы потеряли возможность увеличения или даже сохранения своего богатства…
Я чувствовал, что сейчас что-то произойдет. И действительно, несмотря на все старания Пинкерта, шум все нарастал. В разных местах пивного зала вспыхнули ожесточенные споры между делегатами и публикой по поводу последних слов Генрици. Правые политические антисемиты во главе со Штеккером встали со своих мест. И, возвысив голос, стараясь перекричать шум, повернувшись в сторону Штеккера, как бы бросая именно ему упрек, Генрици произнес:
– Члены аристократии и правительственные лица, часто наиболее выдающиеся между ними, нуждаются в кредите евреев, или находятся у них в неоплатном долгу, или живут на счет евреев, пользуясь выгодными синекурами, раздаваемыми евреями в различных предприятиях, которые они не перестают основывать.
– Браво, – крикнул Купец. – Господин немец (в запале он забыл или вовсе не помнил фамилию оратора) верно говорит… В Бессарабской губернии, в Сороках, например, пятнадцать тысяч населения, а ни одной христианской лавки. Местные симхи и мордки снабжают весь уезд, начиная бомондом и кончая крестьянами, браком варшавских, лодзинских и белостокских фабрик… А русский льняной товар гниет…
Он говорил так торопливо, что я едва успевал переводить. И, словно осмелев от такого, пусть наивного, но искреннего выступления своего товарища по делегации, встал Путешественник и по сути развил ту же идею, но в более культурной, осмысленной форме.
– Капитал, – сказал он, – это скопленный коллективный труд нации. И он должен оставаться в нации, а не использоваться с целью эксплуатации. Еврей, даже капиталист, не сидит прочно. Он все время в походном состоянии, он верит лишь в движимый капитал, который в любой момент можно увезти в какую-нибудь Америку. У них нет инстинкта оседлости, нет органической связи между ними и страной. Уважаемый господин Штеккер утверждает, что это человечество гонениями сплотило их в корпорацию, изолировало их. Но нельзя исключить и личных качеств расы, и в этом я согласен с господином Генрици. Конкуренция требует от каждого капиталиста возможной дешевизны производства. Но есть мера, грань порядочности, которую не решается переступить честный человек, патриот, христианин, ариец… Ее-то нет у еврея-космополита… Космополита не в смысле мирового братства, а согласно своим интересам… И таковым всегда был не только современный, но и исторический еврей…
После Путешественника выступил Штеккер. Окинув зал своим холодным взглядом обывателя-брандербуржца, но обращаясь тоже непосредственно к Генрици, он сказал:
– Я считаю, что подстрекательские антиправительственные речи наносят вред антисемитическому движению, которое благодаря нашему кропотливому труду все более и более поддерживается правительственными кругами и царствующими династиями. Если мы хотим побудить правительство к ограничительным мерам против евреев, то должны воздержаться от всего чрезмерного.
– Народ не может ждать, – выкрикнул Иштоци, – пока правительство поймет его нужды… Сам народ должен подняться на защиту против организованной эксплуатации его евреями…
