И потом, не знаю почему, все вдруг меняется. Я вижу церковь Святого Павла, ее купола сверкают на солнце уже теплого утра, и все эти идиоты в костюмах, спешащие запереться в своих душных офисах, в то время как я в просторной юбке и на высоких каблуках мчусь к мужчине, с которым занималась любовью целую вечность (или двадцать четыре часа) назад, с легким сердцем, смеясь в лицо опасности в виде медсестер и всех докторов, которые ужинали у моего дяди, когда мне было пять лет. Мне нужно срочно с кем-нибудь поговорить. Позвонить кому-то прямо сейчас, иначе я завою от счастья и страха или же просто взорвусь. Знаю, я позвоню Бабетте. На часах без десяти девять, и она меня убьет, но мне плевать.
Должно быть, Бабетта поздно легла спать и выкурила не один косячок со своим приятелем. Она отвечает мне тоном владельца казино:
— У тебя что-то важное? Если нет, я усну прямо во время разговора.
— Не засыпай, мне просто необходимо разделить с тобой это мгновение безумного счастья!
Я в нетерпении отбиваю чечетку ногами, облокотившись на окошко, за которым пробегает улица Риволи.
Бабетта фыркает на том конце провода. Насколько я ее знаю, она сейчас усаживается по-турецки и закуривает Lucky Strike. Я люблю Бабетту. Инэс давно бы бросила трубку.
— Угадай, где я?
— Понятия не имею. Где-то там, где ты безумно счастлива.
— Я в такси, около церкви Святого Павла и совсем скоро буду присутствовать на операции Месье в клинике.
Целых полсекунды Бабетта не издает ни звука. Мое настроение стремительно падает.
— Ну, не знаю… мне так не терпелось поделиться этим невыносимым счастьем с тем, кто меня поймет. Но после твоего унылого голоса оно как-то померкло…
— Да я еще толком не проснулась. Точнее, вынырнула из сна на несколько секунд, специально для тебя. Значит, ты едешь к Месье?
— Вот именно.
— Но вы же только вчера виделись! — возмущается она, словно теперь настала ее очередь. — Ты не можешь остановиться!
— Я пообещала ему прийти к нему в операционную, чтобы посмотреть, как он оперирует.
— И ты оправдываешься, словно потакаешь его капризу.
— Не без этого… — соглашаюсь я, одновременно виноватая и гордая, что стала чьим-то капризом.
Капризы обычно не ценят по достоинству за то, что они тлеют как солома, за то, что им не хватает зрелости, но не следует забывать, какой жизненной силой они обладают, как заставляют нас стремиться к красоте. Да и потом, чем другим я могу быть в свои двадцать лет? Я предпочитаю выполнять капризы Месье, а не быть для него только телом, имеющим значение лишь в теплой гостиничной кровати. И мне плевать, что я встала в половине восьмого в свой свободный день, чтобы втиснуться в расписание Месье, только потому, что ему захотелось увидеть в моих глазах восхищение и желание. Но у Бабетты на этот счет другое мнение.
— Ты прибила меня к земле, подружка. Я порхала словно ласточка в безоблачном небе, а ты целилась в меня из ружья с самого начала беседы.
— Вовсе нет. Ты и сама прекрасно понимаешь: ваши отношения ведут в никуда. Поэтому бери от них все, что можешь, пока есть время.
— Ты что, с кровати упала, говорить мне такое?
Я едва успеваю направить шофера на улицу Сицилийского короля (мы приближаемся, я на грани обморока), как Бабетта взрывается хохотом, напоминающим мне, как я ее люблю.
— Просто не хочу потом собирать тебя по кусочкам. Ладно, беги резвиться со своим Месье, пусть он щиплет тебя через твой хирургический халат безобразного голубого цвета.
— Ты даешь мне свое благословение? Здесь направо, пожалуйста.
— Полное благословение. Я пожалею об этом, когда ты будешь реветь белугой, но мы же бабочки-однодневки: ничего не знаем о будущем. Или наоборот, знаем о нем слишком много. Но плюем на это. Две секунды удовольствия за две недели страданий — какая ерунда, и мы летим на огонь.
— Ок, я кладу трубку. Во-первых, потому что я уже подъехала к клинике, а во-вторых, ты мне омрачаешь горизонт.
— Давай-давай, беги. Наешься до отвала своего счастья.
Я смеюсь, но уже чувствую: последняя фраза Бабетты будет висеть надо мной все утро, хотя и не поможет выбраться из засосавшей меня трясины, представляющей собой Месье и его детские капризы.
Я выбираюсь из такси, еле держась на ногах, и вот я в клинике. Вспомни, Элли, в десять лет ты бы все отдала, лишь бы не оказаться здесь, а десять лет спустя заплатила тридцать евро, только бы добраться сюда быстрее.
В ту пору я пряталась в коридорах, чтобы избежать обхода больных: двадцать минут выносить ласки пациентов, растроганных при виде белокурых девочек, гроздью повисших на докторе Кантреле, в палатах с неприятным запахом эфира и болезни, а иногда и с видом кровавых швов на коленях хнычущих старух. Я помню, как моя сестра Луиза была не в состоянии проглотить шоколад, которым нас угощали медсестры, утверждая: у него вкус ужасных струпьев, тех, что она сейчас видела на голени алжирского рабочего. Мы часами сидели в ординаторской, — то есть нам казалось, что часами, — и Алиса, стесняясь врачей, пряталась в ногах Филиппа. Испытывая непреодолимое отвращение к ранам и тяжелому запаху лекарств, я была потрясена словами и взглядами в адрес Филиппа всех этих людей, их глубокому уважению и благодарности — получается, можно быть великим хирургом и носиться с ребятишками по аллеям Люксембургского сада или держать наши маленькие ручки, испачканные попкорном, переводя нас через дорогу. Лишь когда несколько лет спустя он привел меня в операционную, я осознала, что в нашей семье есть доктор. Тогда же я впервые увидела Месье — то есть пару серых глаз незнакомца, которым он был для меня в тот момент.
Вторая встреча состоялась не так давно. Теперь, когда я вспоминаю о ней задним числом, она кажется мне сном или сценой из хорошего эротического фильма. Это было празднование дня рождения моего дяди: мне тогда едва исполнилось восемнадцать, и мы не обратили друг на друга ни малейшего внимания.
(Все-таки это странно — наши любимые мужчины существуют задолго до того, как наш взгляд и восприятие меняются до такой степени, что мы впускаем их в свой мир.)
Мне бы хотелось, чтобы он уже тогда знал: маленькая белокурая ученица лицея, сидящая за столом неподалеку от него, однажды обхватит его спину ногами. Мне бы понравилось это нестерпимое напряжение, то, как я шепнула бы ему во время учтивой беседы: «Я буду вашей любовницей». Я бы сделала это перед тем, как удалиться в своей школьной форме, оставив его додумывать, какая у меня грудь под платьем, какое тело, то, которое он будет ласкать два года спустя. Проскользнуть змейкой между столами и стульями, чтобы оставить ему свой аромат, движение воздуха. Я бы хотела все знать уже тогда, просто для того, чтобы спокойно разглядывать его, обращаться к нему, смешить его, представлять себя обнаженной рядом с ним. Я фантазирую, как мы пересекались бы в течение вечера, ни на что не осмеливаясь, затем в каком-нибудь отдаленном уголке дома мы с Месье завели бы разговор о литературе, он — устроившись в кресле кабинета, я — сидя по-турецки на кровати в другом конце. Поскольку дверь оставалась бы открытой, он не допустил бы никаких недомолвок, никаких рискованных намеков, и все же эти несколько тайных минут вдали от остальных гостей отпечатались бы сильным ожогом глубоко внутри.
