Читаем без скачивания Социальный контроль масс - Валерий Луков

Как реагируют в таком случае массы? Их действия по социальному конструированию реальности, в общем-то те же, что характерны и для отдельных личностей. Это, во-первых, адаптация к условиям среды* во-вторых, достраивание реальности* в-третьих, переструктурирование условий среды. Различие проявляется в масштабах этих реакций, уровне и характере связанности позиций участников коллективных действий и, разумеется, в последствиях этих реакций для социальной жизни.

ВЫВОДЫ

Границы социального контроля масс определяются конструированием социальной реальности. Тезис П. Бергера и Т. Лукмана о том, что реальность социально конструируется, взяли на вооружение философы, социологи и специалисты «паблик рилейшнз». Социальное конструирование реальности происходит благодаря процессу хабитуализации, т. е. опривычивания действия, формирования системы социального контроля, выстраивания статусно-ролевой системы. Здесь весьма важно субъективное формирование личности в процессе интернализации – усвоения ею окружающей реальности. Этот процесс позволяет формировать систему социального контроля деятельности людей. Особую роль в нем играет организация тезауруса, т. е. накопления и систематизации информации в той или иной области жизнедеятельности, позволяющей индивиду ориентироваться в ней. Этот способ формирования личности противостоит так называемому формированию личности по образцам, когда масса сформированных по единому образцу личностей задает параметры социального контроля масс, определяет его возможности.

Использованная литература

1. Бауман 3. Мыслить социологически / Пер. с англ. М., 1996.

2. Бергер П., Лукман Т. Социальное конструирование реальности: Трактат по социологии знания. М., 1995.

3. Ортега– и– Гасет X. Избранные труды. М., 2000.

Глава 5

КУЛЬТУРНАЯ ПОЛИТИКА

5.1. Культура народа и культурная среда

Состояние культуры в обществе есть всегда показатель его развития в политической, социально-экономической и иных сферах. Расцвет искусства, как правило, знаменует собой подъем государственности, упадок же сопровождается социальным утомлением, декадансом. Хотя были в истории примеры, казалось бы, обратного свойства. Достаточно вспомнить поразивший мир всплеск интеллекта и духовности на рубеже XVIII и XIX вв. в раздробленной на множество карликовых и маломощных государств Германии. Провинциальный Веймар стал вдруг центром духовной жизни Европы, что вполне, впрочем, объяснимо – там в то время жил Гёте… А может быть, происходивший тогда процесс накапливания национальных сил впоследствии и явил миру феномен сильной Германии, поскольку своему экономическому и социально-политическому возрождению она во многом была обязана знаменитым на весь мир университетам и художественным школам.

Фермент культуры всегда является мощной цивилизационной «закваской» в исторических процессах. Эту особенность подметил еще В. О. Ключевский. Говоря о культурном значении наследия преподобного Сергия Радонежского, он подчеркнул, что нравственное влияние таких, как Сергий, «украдкой западая в массы… вызывало брожение и незаметно изменяло направление умов, перестраивало весь нравственный строй души…» [11,77]. Экономическому и политическому возрождению народа всегда должно предшествовать духовное, нравственное – таков вывод историка.

Прогресс культуры – это постоянный процесс интеллектуализации общественной жизни и духовного, прежде всего нравственного, совершенствования человека, наиболее полного раскрытия его творческого потенциала через субъективно заинтересованное свободное участие в созидании материальных и духовных ценностей. Вся совокупность этих ценностей и сама творческая деятельность по их созданию и освоению рядовым человеком и есть культура в ее наиболее общем и глубоком значении. В данном контексте если и уместен вопрос: «Чему или кому должна служить культура?», то ответ может быть лишь один – человеку. Именно в культуре и через культуру народы и каждая отдельная личность обретают себя в своем уникальном и неповторимом историческом своеобразии и цельности.

Человек немыслим вне культуры, но в то же время в истории человечества угроза гибели, разрушения культуры часто исходила от самого человека. Войны и революции, расовая и национальная нетерпимость всегда несли с собой опасность гибели не только отдельных культурных ценностей, но и обществ. Развитие общества не приостанавливалось, но, теряя что-то ценное из накопленного культурного достояния, человечество лишалось частицы своей всемирной памяти и поэтому в чем-то становилось беднее, ущербнее.

Опасность невосполнимых утрат особенно усиливается в переломные моменты истории народов и стран, когда изживают себя старые общественно-политические системы, формируются новые, со своим набором парадигм ценностного отношения к культурному наследию, к культуре вообще. Не случайно кризис культуры всегда ассоциируется со сменой, резкой ломкой миропонимания, основополагающих принципов роли и места человека, его исторического предназначения. В 1990-е годы Россия снова, уже во второй раз в течение столетия, вступила в полосу кризисного развития, и вопрос о культуре, ее выживаемости вновь приобрел особую остроту и актуальность.

Культура народа – это исторически сложившийся национальный тип духовности. «Русская культура и русская общественность, – подчеркивал Н. А. Бердяев, – могут твориться лишь из глубины русской души, из ее самобытной творческой энергии» [2, 69–70]. И наоборот, если следовать логике и терминологии Бердяева, современная культура масс есть продукт цивилизации, космополитизма и нивелирующего европеизма и американизма.

Иногда высказывается мнение, что разрушение тоталитарной советской культуры, выступавшей часто в образе и подобии «идеологического китча», не ведет к возрождению культур национальных, ибо это должны быть культуры онтологически иные. Просто на смену одной массовой культуре государственного толка и советской ментальности придет иная по содержанию и направленности массовая культура и другая ментальность. Однако в любом случае по своему унифицирующему и упрощающему воздействию на личность эти культуры практически равнозначны, поскольку речь идет об участии обеих разновидностей массовой культуры в формировании распространенного типа потребителя – читателя, зрителя, слушателя, испытывающего ежедневное давление со стороны определенного типа книг, прессы, радио и телевидения.

Действительно, общность, формируемая на такой культурной основе, может быть лишь космополитической, т. е. вненациональной. У современной массовой культуры, выступающей побочным продуктом научно-технического развития стран, как правило, нет национального лица. Она способна объединять людей лишь внешне, делая их похожими друг на друга по ритму жизни, формам личного и социального поведения. Однако для духовного сплочения людей такая культура необходимого потенциала в себе не несет. Не случайно для объединяющейся Европы сегодня проблемой проблем является возникновение на базе диалога национальных культур «нового европейского духа» и «новой европейской самобытности» [22].

Россия, которую нередко называют «мир миров», – уникальная по своему историко-культурному потенциалу страна. Путь к будущему России и ее народов не в саморазрушении основ, не в утрате веками создаваемой целостности, не в отказе от собственной истории. Идея русского национального возрождения может обрести реальную почву лишь на платформе демократического обновления и правового укрепления российской государственности. Проявление русскими своего народного духа, национального характера всегда было тесно связано с судьбой российского государства, с тяжелейшими испытаниями, выпавшими на его долю. И изначально, как отмечал В. С. Соловьев, истинный дух русской народности, определяемый высшим нравственным началом, выразился в обстоятельствах, сопровождавших возникновение русского государства. Так что определяющим фактором культуры русского народа вряд ли можно считать региональную самобытность поморов, казаков, сибиряков и др. И совсем необязательно для того, чтобы почувствовать себя русским, замыкаться в скорлупе региональной культуры, какой бы богатой и привлекательной она ни представала.

Для наиболее глубоких мыслителей, оставивших заметный след в духовном наследии человечества, русская идея всегда возвышалась до всемирной соборности. Так понимали ее Н. А. Бердяев, В. С. Соловьев, П. А. Флоренский. О «всемирной отзывчивости» – важнейшей черте духовного склада русских – писал Ф. И. Достоевский. Исторически русская культура складывалась как открытая миру система. Она тесно взаимодействовала с культурами других народов, обогащая их и обогащаясь сама. Естественные различия в культурах народов, населяющих Россию, на протяжении веков не были препятствием для их в целом дружного и заинтересованного сосуществования в границах единого государства. Если препятствия и возникали, то причины их появления были связаны скорее не с культурой, а с политикой. В сфере политики следует искать и истоки попыток дистанцирования друг от друга как бывших республик в составе СССР, так и отдельных национально-государственных образований в составе Российской Федерации. Уж слишком настойчиво прежняя союзная идеология и политическая практика толкали народы к безнациональному братству, что не могло не вызвать у них реакции обратного свойства – к размежеванию и замкнутости, к поиску иных партнеров и попутчиков в своем национальном развитии.