болезненных. Таких, которые хочется достать изнутри и хорошенько промыть под напором воды.
Одиночество уносит в воспоминания.
Смерть мамы многое в моей жизни изменила. Разделила на «до» и «после». Я мог бы сколько угодно врать себе также, как почти двадцать лет вру собственному отцу, повторяя всего лишь одну фразу: «Все в порядке».
Все, су-ка, в порядке!
Черт возьми.
Так двенадцатилетним пацаном я говорил после того, как маму похоронили и потом… А ещё все последние семь лет талдычу одно и то же.
Все в порядке.
Даже сейчас, когда мерзкое чувство вины придавливает тело бетонной плитой, а осознание того, что как раньше не будет, колется острыми краями прямо в сердце… даже в этот момент жаловаться на жизнь совершенно не хочется.
У меня две руки, две ноги, голова на плечах. А душа?..
Все в порядке!
Устало кивнув самому себе, набираю номер человека, который записан в моём мобильном телефоне довольно сухо, но ёмко: «Николь Мансурова». Вопреки нашему странному браку, мне всегда нравилось это на первый взгляд нелепое сочетание.
Моя фамилия очень идёт Нике. С ней она стала самостоятельнее и лучше. С ней она выросла… как бы это странно ни звучало. Но она больше не та девчонка с широко открытыми глазами и хлопающими ресницами.
Нажимаю на кнопку вызова, а когда слышу, как стихают гудки, первым делом сухо спрашиваю:
— Савва спит?
В Москве сейчас около часа ночи. Зная любовь моей жёнушки к волшебству, почему-то уверен, что они всё это время загадывали желания, придумывали какие-нибудь истории или рисовали.
— Уже ложится, — отвечает Ника отстранённо. — Хочешь поговорить с ним?
— Да, если можно. Пожалуйста.
Ника тихонько вздыхает и стучит тяжелыми дверями:
— Ну, конечно, можно, Тигран. Савушка, папа звонит…
Выкидываю истлевшую сигарету и словно глоток свежего воздуха вдыхаю. Именно так на меня действует общение с собственным сыном.
— Пап, с Новым годом, — сонно тянет мой пацан.
— С Новым годом, Савка, — улыбка на лицо сама собой натягивается.
— Ты уже освободился?
— Уже да. Теперь точно.
— А ты утром приедешь? Рано? — хитро спрашивает.
— Ага. Рейс на девять утра перенесли, скоро буду выезжать в аэропорт.
— Слава богу, — заговорщически шепчет. — Мама сказала, что утром будет каша. Манная, пап.
— У-у-у, — морщусь.
Усаживаюсь в кресло и откидываю голову на мягкую спинку, растираю шею. Пожалуй, такого тотального чувства одиночества, как сейчас, я ещё не испытывал.
— Ты приедешь, — продолжает сын. — И скажешь маме, что манная каша — бесполезная.
— Скажу, конечно.
— А мама разрешит нам есть шоколадные шарики с молоком. Как обычно.
— Но они тоже бесполезные, сын, — усмехаюсь.
— Зато вкусные, пап. Ладно, я спать буду. Мама на меня строго смотрит.
— Давай, спи. Скоро встретимся.
— С Новым годом, пап. Кстати… салюты были классные.
— Салюты? — в кресле подскакиваю.
Они что сами решили их использовать?.. Подождать не могли? Фейерверки, по словам продавца-консультанта, настолько мощные, что можно без рук остаться.
Злость внутри кусается, но в душе понимаю — сам виноват. Жизнь — это не только бизнес.
— Это уже я, Тигран, — отвечает Николь.
— Вы что, сами салюты ходили запускать?
— Не совсем… Мы были не одни…
Замолкает.
Нахмуриваюсь, перебирая в памяти кто бы это мог быть. Кроме старухи и моего отца никто на ум не приходит.
— С нами был помощник Деда Мороза, — кричит Савва в трубу. — Его зовут Гордей. Он такой весёлый и классный, пап.
Это что ещё за херня?..
— Гордей Рудковский. Помнишь, бабушка тебе рассказывала? — признаётся Николь виновато.
Напрягаю память, пытаясь восстановить слова и картинки, но тщетно — её бабушка так много говорит, что я обычно слушаю вполуха.
— А что он делал у нас дома? Этот Гордей Рудковский.
— Он актёр, — произносит жена. Голос напряженный, тихий. — Подожди минуточку.
Пока Ника, судя по звукам, выходит из комнаты сына и спускается на первый этаж, успеваю напридумывать себе всякого.
— Актёр? — спрашиваю громко, когда Ника останавливается и громко сопит в трубку. — У нас дома проходили съёмки фильма? Я чего-то не знаю?
— Нет, — выдыхает возмущенно. — Но нашему сыну нужен был праздник. И я нашла как его устроить.
Николь несколько раз пытается что-то сказать, но каждый раз речь обрывается.
— Поэтому он пошёл запускать салюты с твоим другом вместо собственного отца? Может, Гордей Рудковский ещё в чем-нибудь меня заменил? — рычу в трубку.
— А может, надо больше думать о семье? А не о финансовом директоре?
— При чём здесь Кира?
— Ни при чем, — взвизгивает Николь. — Я больше не собираюсь так жить, Тигран.
Сглатываю образовавшийся ком в горле.
Помимо истории о том, как именно наш брак был заключен, есть ещё одна причина, по которой он априори не может быть успешным. — Мы разные. Настолько, что в голове не укладывается.
Даже не буду отрицать, я рос избалованным ребёнком. Защищать собственные границы — это то, что родители привили мне едва ли не с раннего возраста.
Ника же воспитывалась бабушкой, жили они не богато, да и некому было особо что-то объяснять девчонке. Отсюда это тотальное желание всем угодить и абсолютнейшее неумение говорить «нет».
Всё её поведение в этом телефонном разговоре настолько разнится с её стандартной линией поведения, что мне вдруг становится не по себе.
— Ты для себя уже всё решила? — хриплю, откашливаясь.
— А ты?.. Мне интересно, как долго ты ещё собирался жить вот так…
— Как так?
— Не по-настоящему, — с обидой выплёвывает.
— Что за бред? Что значит не по-настоящему? Ты моя жена, я твой муж.
— Но тебе меня навязали… — кричит в трубку. — Как игрушку по акции в магазине.
— Не кричи, — выговариваю сквозь зубы. — И прекрати нести ерунду.
— Не затыкай меня. Больше никогда не затыкай. Думаешь я и дальше буду покорной?
— А ты когда-то была ей?
— Была. Семь лет была…
Её дыхание сбивчивое, взволнованное.
— Поэтому каждый раз таскала мне в офис пироги, которые я терпеть не могу? — спрашиваю с усмешкой. — Я ведь не идиот, Ника. Кто угодно, но только не идиот.
Жена затихает, словно была поймана с поличным.
Всхлипывает.
Я давно понял, что её забота с пирогами — протест и желание сделать мне назло. Вывести на эмоции. Заставить чувствовать. И у неё получалось…
И сейчас получается.
— Ненавижу тебя, — шипит в трубку Ника. — Ненавижу, Мансуров. Ухожу от тебя. Сейчас же соберу вещи.
— Только попробуй, — предупреждаю.
— Ненавижу.
— Оставайся дома, я скоро приеду, и мы спокойно сядем и поговорим.
— О чём тут разговаривать? Ты меня любишь, Тигран? Ответь мне на один простой вопрос.
Внутри словно цепи сковывают.
Любовь?
О чем она?
Я многое могу понять. Она моя жена.
