«Во всем виноват Аджухам и его суеверия», — решил Арлинг, следуя за сосредоточенным Сейфуллахом. Дорога пошла в молчании. Каждый думал о своем. Регарди не верил в суеверия и в то, что сокровища могли навлечь неприятности, но, как халруджи, он должен был поддержать господина.
Страхи кучеяров перед развалинами были вполне объяснимы. Пустыня всегда навевала тревогу, доводя нервы путников до предела. Бесконечные страхи голода, жажды и стихии всегда жили среди барханов. Человек, идущий по песку, мог потерять контроль над разумом и чувствами в любую минуту. Отсюда и рождались легенды и суеверия. Разгоряченному солнцем путнику было нетрудно поверить в то, что из-под земли вот-вот вырвутся разъяренные пайрики, а за случайно подобранное в руинах сокровище последует неминуемое наказание.
Прошло еще два долгих унылых дня, наполненных сухой глиной под ногами и жарким небом над головой. Равнина кончилась внезапно, слово оборванный лист бумаги. Стала появляться скудная растительность: кустарники, пробковые дубы и вездесущие заросли чингиля. И хотя воздух был сух, а солнце палило с прежней силой, на небе появились облака, которые иногда набегали на светило, покрывая обожженную землю тенями.
Арлинг почувствовал гору Мертвеца еще издали. Она возвышалась величественной громадой и служила рубежом, отделяющим пески Холустая от степей Фардоса. Мертвец дышал долгожданной прохладой и безопасностью. За ним кончались владения керхов и начинались земли, которые охраняли патрули регулярной армии. Путники верили, что гора задерживала все тучи, идущие из Фардоса, поэтому в Холустае было так сухо.
Кучеяры любили говорить, что Мертвец разделял мир по времени на зиму и лето. С одной стороны, гора была черная, там жили дожди, с другой — розовая, там правило солнце. Когда караван Сейфуллаха проходил гору год назад, Арлинг улучил момент и исследовал ее поверхность с обеих сторон. Гранит действительно был разного цвета. Ближе к Фардосу темнее, а к Холустаю светлее, но розового он там не почувствовал. Впрочем, Аджухам с ним не соглашался, утверждая, что цвет у Мертвеца такой, как и говорится в легендах, а слепому халруджи, мол, простительно ошибаться.
Каменистая дорога огибала гору плавно, прощаясь с песками у фисташковой рощи, которая начиналась на темной, «дождевой» стороне. Кучеяры считали фисташковое дерево даром Нехебкая. Его густая ветвистая крона образовывала хорошую защиту от солнца, укрывая под собой сразу несколько путников на верблюдах.
Арлинг приподнялся на Камо и дотянулся до красных плодов, собранных в гроздья. Несмотря на кисловатый вкус, они прекрасно утоляли жажду. Камо тоже обрадовался короткой передышке и, вытянув шею, наслаждался сочными листьями. Все было бы хорошо, если бы не стадо архаров, которое недавно прошло через рощу. Казалось, что их вонь впиталась даже в ягоды. Не сумев преодолеть отвращение, Регарди отдал добытый урожай Сейфуллаху, который мог есть, что угодно и где угодно.
Каргалы тоже разбрелись по роще, обдирая ягоды и глазея на Мертвеца. С дождливой стороны гора выглядела особенно мрачно.
— Раньше здесь был знак, — задумчиво произнес Аджухам, ковыряя носком сапога сухую глину. — Предупреждал, что за горой земли не охраняются. А сейчас его нет. Ничего не понимаю. Может, не туда зашли?
— Мы давно не были в этих местах, — пожал плечами Арлинг. — Многое могло измениться.
— Эту глыбу и дюжина человек не унесла бы, — фыркнул Сейфуллах. — Ветром ее сдуло, что ли?
— Глядите! — закричал вдруг Ель. Он вскарабкался на вершину фисташкового дерева и отчаянно размахивал руками. — Кажется, там деревня. Я вижу дым, в арках двух отсюда. Это точно постройки! О, добрый Амирон! Слава тебе, наши мучения закончились!
— Конечно, там деревня, — пробурчал Аджухам, забираясь на верблюда. — Сейчас они будут встречаться часто. Заглянем, пожалуй. Я страсть как по хорошему айрану соскучился.
Предложение заехать в деревню каргалы встретили одобрительно. Не понравилось оно только Арлингу. До Самрии оставалось еще дня три пути, и халруджи предпочел бы не делать остановок, а тем более, ни с кем не общаться. Но Сейфуллаха было трудно переубедить.
Покидая рощу, Регарди почувствовал себя странно. Его охватила внезапная тоска по пескам, которая была ему непонятна. В пустыне он всегда ощущал себя обманутым, но, несмотря на это, она манила его. Там были равнодушные к его прошлому пески, горячий ветер, бросающий бесконечные вызовы, и смерть, дыхание которой ощущалось так близко. Там был Магда — в каждой песчинке, в каждом ростке колючки, в каждой луже горько-соленой воды.
Уже на полпути к деревне, стало понятно, что она заброшена. Арлинг проклинал ахаров, но, как ни старался, запаха дыма не чувствовал. Да и сам Ель теперь не был уверен, что видел его на самом деле. Под жарким солнцем Сикелии миражи случались не только в пустынях.
Деревня была небольшой. Сейфуллах предположил, что она принадлежала кучеярам-скотоводам, которые оставили ее, чтобы отогнать верблюдов и овец на новое пастбище. Низкие постройки из глины были покрыты верблюжьими шкурами, запах которых ощущался даже сквозь вонь архаров. Скотоводы путешествовали всей общиной, забирая с собой женщин и детей, но Арлинга насторожила добротность построек. По его мнению, кочующее племя должно было жить в шатрах. Впрочем, Аджухам с ним не согласился.
— Пастухи Фардоса не живут долго на одном месте, но всегда к нему возвращаются, — уверенно заявил он. — Зачем им строить жилища, которые могут развалиться через пару недель? У них на каждом пастбище такие деревни. Бросают, а потом обратно приходят. Зайдем, раз свернули. Хоть свежей воды наберем. В таких местах бывают хорошие колодцы.
Арлинг пожал плечами, но спорить не стал, стараясь не отвлекаться. После сыпучего звона песков и сухого шелеста ветра по глине ему было трудно привыкнуть к многоголосью степей Фардоса. На востоке открывалась обширная долина, заполненная песнями трав, низкорослых кустарников и вездесущего ветра. Солнце уже перевалило за полдень, но жара совсем не мешала обитателям этого мира. Насекомые, нелетающие птицы и мелкие грызуны продолжали наслаждаться жизнью, создавая гармоничный шум суетливой возней, которая вплеталась в общую мелодию степи.
Деревня лежала в самом начале долины и казалась беззвучным пятном на фоне разноголосья Фардоса. Однако Арлинг был уверен, что услышал какой-то шум. Это могла быть оставленная собака или забредший погостить любопытный козел, но Регарди редко бывал оптимистом.
— Господин, — обратился он к Сейфуллаху, когда до деревни оставалась сотня салей. — Подождите здесь, а я проверю. Кажется, я что-то слышал. Может, какой ахар отбился от стада, но лучше не рисковать.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
