капота автомобиля и поваливает Кэтрин на землю. Конечно, идея была безумной, не говоря уже о том, что совершенно неосуществимой. Холли за последнее время набрала вес, а у Кэтрин со времен колледжа сохранилась крепость полузащитницы футбольной команды. Она бы в два счета уложила Холли на лопатки.
– Да. Там есть твоя спина. Разве не классно?
Холли вообразила схватку – размахивающую руками Кэтрин и себя, одной рукой вырывающую у нее телефон, а другой – выдергивающую клочья из ее дикой шевелюры. «У меня что, крыша поехала?» – озадачилась она. Такие мысли могли прийти в голову только сумасшедшему человеку.
– Ты не могла бы стереть это фото? – Холли попыталась придать тону шутливость. – А то у меня после самолета вид не айс.
Молчание Кэтрин растянулось на несколько секунд. И Холли ощутила, как внутри нее задрожало что-то твердое.
В колледже Мэллори была одержима криминальной документалистикой. Она смотрела передачи в жанре тру-крайм постоянно. Даже по ночам Холли выслушивала ее зловещий вой: Мэллори во сне напевала мелодии их музыкальных заставок. Холли никогда не любила такие шоу, в основном потому, что не испытывала симпатии к их «героям». Они говорили о своих преступлениях так, словно это были «срывы», не поддающиеся контролю. Как будто отказ от контроля над собой не был их свободным выбором! Холли никогда не понимала эту концепцию и потому не понимала тех персонажей.
А теперь, глядя на Кэтрин за капотом их арендованного автомобиля, Холли задумалась: а не слишком ли скорой она была на суждения?
– Как хочешь, – вымолвила, наконец, Кэтрин.
И постучала пальцем по телефону: наверное, стирала снимок. Холли подмывало довести дело до конца, заставить Кэтрин доказать, что она действительно удалила фото. Но показаться ненормальной ей не хотелось. И пока они перемещались к багажнику, ни та ни другая не проронили ни слова. В любой другой ситуации Холли уподобила бы такую тишину гробовому молчанию, но в этой ситуации Кэтрин, похоже, все было просто по барабану.
Пока они катили свои сумки на колесиках к гостинице, Холли начал пробирать страх. Внезапно она явственно осознала проблемы, которые могли у нее возникнуть. Ей удалось избежать «фотосессии» Кэтрин, но это было только начало. Что она будет делать до окончания путешествия? Хватать за руку или бодаться с каждым, кто нацелит камеру мобильника на ее лицо?
По правде говоря, Холли и в голову не приходило, что это станет проблемой, вплоть до досмотра в аэропорту Далласа с романтичным названием Лав-Филд – «Поле любви». Она стояла без обуви у ленточного конвейера и наблюдала за тем, как ее тоут от «Марк Джейкобс» выныривал из пластиковых дверок, когда ее осенила мысль: эта поездка будет сопряжена с фотографиями. И не только с ее собственными, которые можно заретушировать, отфильтровать и обрезать. Она окажется запечатленной также на чужих снимках и не сможет проконтролировать, отредактируют их или нет.
Осознание этого факта настолько поразило Холли, что она обомлела, и стоявшей позади женщине пришлось кашлянуть дважды, прежде чем Холли вспомнила, что нужно передвигаться. Схватив туфли, она поспешно надела их на ноги, а через полминуты вернулась назад, чтобы забрать тоут, который позабыла у конвейера.
В последние несколько месяцев Холли не прекращала размещать посты. Несмотря на все, что случилось, ее контент-календарь чудесным образом остался прежним. И в посте, выложенном накануне, Холли выставила себя в самом выгодном свете. На снимке она была в тайтсах для уличных пробежек и укороченном топе на тонких бретельках, обнажавшем живот ровно настолько, чтобы напоминать подписчикам о ее брюшном прессе. «Закончу пару дел и завтра улечу в Исландию», – подписала Холли снимок, умолчав о том, что этой фотографии было полгода, а под «парой дел» она подразумевала покупку еды на вынос в китайском ресторанчике и кривляние со сжатыми зубами перед зеркалом в спальне.
Если ее подписчики и заподозрили что-то неладное с фотографией, то указать на это им не достало уверенности. Комментарии были исключительно позитивные – преувеличенные комплименты по поводу ее обуви, одежды и волос.
Холли ненавидела ложь, даже нечаянную. Но ложь была лучше альтернативы, то есть правды. Лучше было лгать, чем выкладывать посты о том, как она теперь выглядела и как ее угораздило до такого дойти.
Неделями Холли придерживалась определенной стратегии в своем онлайн-контенте: она постила фотографии многомесячной давности и подписывала их как недавние. Правда, пару раз Холли все-таки выложила недавние снимки; урок по хорошим ракурсам и редактированию фотографий с помощью различных приложений позволил ей убрать округлившиеся щеки и сделать четкой линию подбородка. И только в аэропорту она сообразила, что такой обман затруднителен в окружении девяти других женщин, делающих свои собственные фотографии.
Возможно, для какого-то инфлюенсера это не имело значения. Некоторым блогерам свой новый облик даже не пришлось бы комментировать. Но не в случае Холли и того имиджа, который она себе создала. Ее подписчики стали бы ждать объяснения, и они имели полное право его требовать. Холли это понимала, точно так же, как и то, что объяснение по поводу прибавленного веса неизбежно вылилось бы в признание о том, что с ней произошло за последние несколько месяцев. Ей пришлось бы рассказать о Нике: о том, почему он ушел, и чего ей стоило с этим справиться. Но как поведать все это подписчикам без ущерба для своего имиджа и блога, Холли не знала.
Глава 12
Селеста
Днем ранее
Рейкьявик, Исландия
Селеста все еще ходила беременной, когда ей впервые пообещали, что после родов она похудеет.
– Не переживайте, – сказал Селесте ее акушер, мужчина лет под семьдесят с окрашенными в русый цвет волосами. – Как только вы начнете кормить грудью, ваш вес убавится.
Селеста чувствовала себя в тот момент беззащитной – с ногами, разведенными в стороны на гинекологическом кресле, и все еще каплющей жидкой смазкой, которой доктор обработал ее лоно. Быть может, если бы она сидела вертикально, ей хватило бы мужества признаться врачу в том, что ее действительно волновало (а волновали ее такие вещи, как преэклампсия[1] и диабет беременных, подсчет шевелений плода и пуповина, которая чудом не обвилась вокруг крошечной шейки ее дочки, хотя такая угроза еще сохранялась). Возможно, Селеста сказала бы акушеру, что ей было наплевать на свой вес, и послала бы его подальше за то, что он посмел даже предположить подобное.
Но Селеста никогда не сквернословила, и вплоть до этой минуты не обращала никакого внимания на лишние семь (ну, хорошо, десять!) упрямых фунтов, которые, вопреки заверениям врача, никуда не делись.
