Читаем без скачивания Ночная охота - Юрий Козлов

— Убедилась?

— Да. После того как меня в сто одиннадцатый раз изнасиловали.

— Раненько ты сломалась, — усмехнулся Антон, — всего-то на сто одиннадцатом разе.

— Не то чтобы сломалась, — уточнила Елена, — перестала считать.

— Отчего же не вернулась обратно?

— Оказывается, можно только в один конец. Да и то совершенно случайно.

…Что такое любовь, ему наглядно объяснили, когда он учился в третьем классе.

Учитель биологии раскрыл журнал, загоготал: «У нас сегодня занятная тема — размножение людей. Вопрос совершенно ясный, однако дети вашего возраста отчего-то испытывают к нему нездоровый интерес. Сейчас я вам продемонстрирую; что никаких тайн в этом простом и добром деле нет!»

Он раздвинул стол, ослабил гайки на болтах, сделал его ниже. После чего с озабоченным видом удалился из класса. Вернулся через несколько минут вместе с упирающейся учительницей физкультуры. Она поступила в школу недавно. У нее было тренированное гибкое тело, она легко и как будто даже с радостью делала упражнения. Молодое, в ранних морщинках личико румянилось, белые кудряшки на голове подпрыгивали. Она нехотя скинула физкультурный костюм, встала совершенно обнаженная на край стола. Антон сидел за второй партой, до него донесся запах пота и внутренней секреции.

«Вот женщина — непременная участница процесса размножения, — произнес учитель, взяв указку. — Смотрите внимательно, здесь видно лучше, чем через заплеванное окошко в сортире». Быстро, буднично и профессионально рассказал о строении и функциях женских половых органов. Между делом сам разделся, забрался на стол, встал рядом с женщиной. Девочки захихикали.

Антон поморщился. Учитель был длиннорук, волосат, как зверь. «Зачем такому размножаться?» — подумал Антон.

«Мне понятен ваш смех, — добродушно ухмыльнулся учитель. — При спокойном и беспристрастном рассмотрении половые органы не могут вызвать ничего, кроме горького смеха, разочарования и естественного отвращения. Но в том-то и штука, ребята, что в момент соития особи находятся в состоянии неистовства, превращающего эти отвратительные органы в альфу и омегу мироздания, исток и исход, конечную цель бытия на данном, как правило, не сильно долгом — пять-семь минут — отрезке бытия. В противном случае, ребята, человеческий род давно бы угас!» — на этих словах он положил учительницу на стол.

Голос его сделался прерывистым, волосатые руки задвигались по телу учительницы. Та поначалу отзывалась механически-служебно, но вдруг по спине физкультурницы прошла судорога, она то ли всхлипнула, то ли всхрапнула.

«И наконец… завершение акта размножения — извержение семени, оплодотворение яйцеклетки… Вот так, ребята, возникает новая жизнь…»

Физкультурница оделась и ушла. Учитель до конца урока говорил уже не столько о размножении человека, сколько о способах избежать нежелательного размножения человека. Антон слушал невнимательно. Если он и испытывал раньше к этому нездоровый интерес, теперь интерес пропал…

Но в тринадцать лет появился опять.

Девчонку звали Кан. Она была желтая, раскосая, с черными блестящими, прямыми, как стрелы, волосами. В школе девчонок было больше, чем мальчишек. Желтой девчонке было трудно отыскать себе приличного парня. Однажды Антон получил записку: неизвестная приглашала его на свидание в лес. Антон отчего-то вообразил, что это одна красавица из их класса. У нее были длинные ноги, зеленые глаза и тонкое, как бы нарисованное лицо, которое не портил определенно бритвенный шрам на щеке. Ее держал при себе огромный выпускник-негр. На прошлой неделе он отбыл на трудфро. Антон столкнулся с красавицей нос к носу в школьной столовой. Лишь мгновение они смотрели в глаза друг другу, но у Антона пересохло во рту, ослабели ноги. Он как бы провалился в зеленый мешок ее глаз. В кармане у него лежали два неиспользованных талона на холодец. «Хочешь холодца?» — спросил Антон. Зеленые глаза красавицы брезгливо вспыхнули. «Спятил, идиот?» Отодвинув его плечом, она прошла мимо. С отбытия негра прошла неделя, но Антон сначала встретил ее с одним, потом с другим, с третьим. И все — негры. Надеяться было не на что, но он все равно надеялся. У него скопилось пять холодцовых талонов. Получив записку, Антон обменял их на печенье. Но по пути в лес половину съел.

Каково же было его огорчение, когда вместо ожидаемой разочаровавшейся в неграх красавицы из-за дерева выкатилась Кан — коротконогая, с лицом, как блин. Антон хотел тут же уйти, но Кан уговорила остаться, угостила таблетками, пообещала, что всему обучит Антона, что она умеет так, как никто в школе не умеет.

Кан и впрямь оказалась хорошей учительницей.

Они уединялись в лесу, в заброшенных домах, иногда на чердаке школы. В этом случае, впрочем, не вполне уединялись. На чердаке составляли в стоячие ряды отслужившие железные койки. Их возвращали в горизонтальное положение. Во всякое время суток две-три парочки оживляли тишину чердака мягким звоном панцирных сеток, шепотом, вздохами, сладкими стенаниями. Поначалу картины чужой страсти сковывали Антона. Но постепенно он приучился черпать в них силу и вдохновение. Кан это заметила и все чаще увлекала Антона на чердак, а не в лес.

Инициатива всегда была за Кан. Она назначала свидания, определяла подходящие места, приходила первая, жадно набрасывалась на Антона, буквально срывала с него штаны.

Иногда он уставал от этого механического однообразия. Однажды в лесу он отстранил требовательно льнущую к нему Кан: «Зачем тебе это? Так… много и так часто?» Черные, сузившиеся в нитку глаза Кан нехотя приоткрылись. «Ну… — Некоторое время она молчала. — Как тебе объяснить… Это все равно что голод. Всегда же хочется есть». — «А если бы на моем месте был другой?» — «Не знаю, — пожала плечами Кан. — Наверное, то же самое. Кому я потом буду нужна? Надо использовать любую возможность».

Кан не боялась забеременеть, потому что с рождения была бесплодной. Об этом свидетельствовал вытатуированный у нее на ляжке синий крестик, едва различимый на темноватой коже. Считалось, что носительница крестика — Кан — должна посвятить себя труду.

Кан родилась в столице. Там, по ее словам, облучали всех с косыми глазами. Кан завидовала девчонкам, которые могли рожать. Хотя некоторые к концу школы успевали родить и сдать в воспитательный дом по два-три ребенка. У них тем не менее оставался на будущее призрачный шанс завести полноценную семью.

Стоило разговору зайти о семье, о детях, Кан мрачнела, в глазах вставали слезы. Как-то она сказала, что лучше бы ей родиться не в столице, а в великой пустыне. Там сейчас прорывают канал, там Бог милостив к желтым. Они работают на строительстве, у них меньше глазных заболеваний, потому что глаза устроены таким образом, что ветер не засоряет песком.

Летом Антон, как и положено, отправился со своим классом на сельхозработы. Кан закончила школу, получила распределение на какой-то завод в Африке. В то лето шли сильные дожди, Антон задержался на сельхозработах. Когда в середине осени вернулся в школу, Кан уже уехала. Проститься им не удалось.

Сам Антон не испытывал ни малейшего желания завести семью. Не имел на этот счет иллюзий.

…Это произошло еще до знакомства с Кан и даже до урока, на котором было наглядно продемонстрировано, как делаются люди.

Антону было восемь лет, их класс впервые вывезли на летние сельхозработы. До обеда пропалывали грядки, после обеда плели из обрывков полиэтилена сумки. Однако материал подвозили не всякий день. Когда не подвозили, учитель, выпив самогона, уединялся с поварихой или же, опять-таки выпив самогона, заваливался спать. Ученики разбредались по полям — искали ягоды, пекли в кострах крохотную, выродившуюся на одичавших полях картошку.

Антон впервые в жизни оказался на природе. Место было не очень загаженным. Вода в ручье казалась прозрачной. Антон подолгу лежал на берегу, смотрел, свесив голову, на прочесывающих воду мальков ротана. Они деятельно грызли водоросли, проросшие в воду сквозь берег корни. Над ручьем выгибалось аркой обреченное дерево. Ротаны выпрыгивали из воды, кусали листья.

Антон ходил по лесу, по берегу ручья. На открытые пространства выходить опасался. В лесу птицы, как правило, не нападали. На открытых пространствах вытягивались в острую линию, набирали свистящую скорость, пробивали клювами головы. Антон носил с собой деревянную лопату.

Однажды он отошел дальше обычного, оказался на опушке леса, который, как выяснилось, имел предел. Предел лесу положило небольшое засеянное поле. В отличие от тех, которые они неустанно пропалывали, это выглядело каким-то аккуратным и чистеньким. Подул ветер. По полю побежала тугая зеленая волна.

Антон увидел дом. В доме определенно жили. Окна были распахнуты, в проемах вставало и опадало что-то легкое и белое. Антон глазам своим не поверил: занавески! В городах занавески были запрещены. Каждый гражданин имел право видеть, если кто-то целится в него из окна.