Николь только прибавила шагу. Она слышала его крики, потом голос секретарши, потом все смолкло.
Она выскочила из здания, помахала водителю Александра, выбежала на улицу, завернула за угол на полной скорости и промчалась по улочкам, сворачивая раз десять. Только тогда она сбавила темп и позволила себе перевести дыхание. Холодные струи дождя хлестали ее по разгоряченному от быстрой ходьбы лицу.
Она остановилась, чтобы собраться с мыслями. Где она? Она бродила по этим старым улочкам, пока эти прогулки не прекратил Александр, но не ночью. Хотя какое это имеет значение? Главное, отделаться от Александра Татакиса, чтоб глаза ее больше не видели его.
Как он смел? Как он посмел так разговаривать с нею?
А вы останьтесь.
Николь передернула плечами и подняла воротник.
Несносный, самовлюбленный, упоенный своей властью сукин сын! Изо дня в день смотрит на нее как на пустое место, а замечает только тогда, когда хочет покомандовать. Приказывает есть с ним за одним столом, будто купил ее с потрохами. Затем велит обедать со всеми. И все это из чистой фанаберии. А еще эта чушь насчет ответственности…
С каких это пор мужчина несет за нее ответственность? Не бывать этому. Она сама себе голова. Ее мать пошла по этому пути, и где она сейчас? Сначала об нее вытирал ноги размазня, а не мужчина; а сейчас она собственность сильного человека. Отчим сдувает с Глории пылинки, будто она дорогая хрустальная ваза у него в буфете. А Пам и Белл туда же.
Нет, благодарю. Она не только не думает о замужестве, она не собирается даже временно связывать свою судьбу с человеком, который считает, что он несет ответственность за женщину. Это не что иное, как вежливая форма права диктовать женщинам, как им следует жить.
Кто такой этот Александр? Не муж, не любовник, подумаешь, босс, а туда же – держать ее в клетке! Сначала попытался поселить ее в своем доме; запретил гулять в обеденный перерыв. Он хочет караулить каждый ее шаг.
Неужели он и впрямь считает, что она ему позволит это? Обращается с ней как со своей собственностью, а все остальное время смотрит на нее как на пустое место? Что-то буркает по утрам, когда они садятся в вертолет. Потом буркает вечером. Правда, вместе они не так часто возвращаются. Он допоздна торчит в Афинах черт знает где и черт знает с кем. Наверное, с секретаршей, а потом вешает лапшу на уши, что, дескать, делу время, потехе час.
Женщины готовы молиться на него. А что в нем такого? Разбухшее эго. Царек в своем маленьком царстве. При этом убежден, что женщинам против него не устоять.
Это смотря каким женщинам. Она не из их числа.
Николь глубже зарылась в воротник. Она раскусила его в тот первый вечер. Ей чертовски повезло, что она не вляпалась в историю и не залезла к нему в постель. Это ж надо, таким тоном говорить с ней! Так смотреть на нее весь день, будто он вдруг вспомнил, что она женщина, и на уме у него одно: вышвырнуть всех за дверь, а ее зажать в уголке и…
Ник снова передернула плечами. Обойдусь.
Она сошла с тротуара на дорогу. Сзади послышался гудок и выскочил автомобиль. Она еле успела отпрыгнуть на тротуар, но ее обдало с ног до головы ледяной водой. Она посмотрела вслед машине и выдала целую серию непечатных слов, которых набралась за время своих блужданий по улочкам Пирея.
Его величество Татакис удивился бы, узнав, сколько греческих фраз она выучила со времени их прибытия сюда. Она прислушивалась, запоминала. Профессиональная привычка лингвиста. Она запомнила массу вежливых – и еще больше невежливых – выражений. С паршивой овцы хоть шерсти клок. Это дали ей обеденные прогулки, пока Александр не прекратил их. Но на водителя, облившего ее с ног до головы, ей их с лихвой хватило.
Кстати, она поняла, что он воскликнул, когда уронил стул. «A sto diabolo!». Черт бы побрал!
Если это означало «черт бы побрал их договор», то она с ним согласна. Абсолютно. Ей здесь нечего было делать. Согласиться работать с ним было чистое безумие. Надо было придерживаться своего плана. Сказать, чтобы он засунул свое предложение куда следует.
Черт побери, лужи по колено! Должно же быть такси. Знать бы, где она находится, но в темноте все выглядит по-другому. И настроение другое.
Шею у нее заломило, и она пошла быстрее.
И чего она потеряла в этом Пирее, да и вообще в Греции? Надо ж было Александру бросить ей вызов с этой работой. Даже поцелуй…
Ну ладно, положим, поцелуй не на его совести. Это была глупость, такая же, как позволить ему прикоснуться к себе, но желание дать ему почувствовать, что он теряет, оказалось сильнее благоразумия. Он заслужил маленький урок. Уж очень он самоуверенный, привык, что все ему легко дается, стоит только пальцем пошевелить, хотя, надо признать, есть что-то невероятно сексуальное в этой мужской самовлюбленности…
Но это было ошибкой. Разве она сама не зареклась связываться с мужиками, которые мнят, будто владеют всем миром и всеми женщинами в мире? Ей ли не знать, какие бывают любовники из этих мужчин? Будет вести себя как в завоеванной стране и все время командовать и ревновать по каждому пустяку.
И… и…
Ник задышала чаще. Из головы не шло то утро, когда он запустил руку ей под халат, будто имеет право делать с ней все, что хочет. Дудки. То, что она тогда почувствовала, было нехорошо, но она переживала это сотни раз. Тысячи. Стоило ей закрыть глаза, и тело вспоминало за нее грубоватую чувственность его пальцев, жар его объятий, губ…
Снова раздался гудок, когда она спустилась с тротуара. Опять, промелькнуло у нее в голове…
Завизжали тормоза. Ник ослепили фары. Машина надвигалась на нее. Она вскрикнула и отшатнулась. Машина резко вильнула, останавливаясь. Ник споткнулась о бордюр тротуара. Машина остановилась в тот самый момент, когда она дрожа осела на тротуар.
Дверца открылась. Шаги приблизились. Над ней склонилась темная фигура, и крепкие руки взяли ее за плечи. До ушей донесся поток греческих слов.
– Она чуть не убила себя, – произнес мужчина.
Ник подняла глаза вверх. Его лицо скрывала тень.
– Seengnomi, – прошептала она. – Простите…
Но ее извинений было явно недостаточно.
Она чувствовала исходящую от него горячую мужскую ярость. Его руки крепче вцепились ей в плечи и подняли ее на ноги.
Ее охватил страх. Не страх соприкосновения со смертью, а страх перед этим разъяренным человеком.
– Нет, – пробормотала она, пытаясь оттолкнуть его. – Нет. Я закричу!
– Кричите сколько душе угодно, – мрачно проговорил Александр, поднял ее на руки и понес к машине.
6
Вести машину в четыреста восемьдесят с чем-то лошадиных сил, жаждущих вырваться на волю, по узким извилистым улочкам старинного города да еще в дурном настроении, когда тебя колотит от ярости, не лучшая идея.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
