Читаем без скачивания По обе стороны стены - Виктор Некрасов

Нет, я все-таки за систему, где из зала суда можно, пусть через окно, но удалиться, а не ту, где в этот самый зал и войти-то нельзя. Даже матерям.

Я за систему, где существует то, что называется информацией, пусть даже с тенденциозны-ми, но комментариями, а не ту, где "обсуждали взаимно интересующие обе стороны вопросы" - точка.

За ту, где газеты - буржуазные, продажные, называйте, как хотите, могут спихнуть президента, а не ту, где лучшее им место на гвоздике, в сортире.

За ту, где могут оправдать или вынести мягкий приговор преступнику и даже брать у него интервью, а не ту, где люди, которыми страна должна гордиться, называются шпионами и изменниками.

За ту, где могут посадить в тюрьму за то, что ты провез в чемодане двух кошек, нарушив правила карантина (так случилось недавно в Англии), а не за ту, где сажают в тюрьму за книги.

За ту, где пограничник не стреляет в тебя с вышки, а машет на границе ручкой - проезжай, мол.

Называйте, как угодно: капитализмом, империализмом, гнилой демократией, растленным миром купли и продажи, чистогана, потребления, желтого дьявола, и пусть ругают ее и Бёлль, и Сартр, и все советские, просоветские, и прогрессивные, и левые, и не присоединившиеся ни туда, ни сюда газеты - я за нее. В ней все-таки можно жить! Худо-бедно (скорей, не бедно), но можно. И эксплуатировать тоже можно - знаю. Но и эксплуатируемый живет. Хуже покойного Онассиса или Жоржа Марше, но "дё шво"* если и не в гараже, то под окнами стоит. А у нашего хозяина фабрик и заводов в холодильнике (а фулишь!) поллитровка, если только утром не допил.

А теперь - распните меня!

* Самая дешевая французская машина, в обиходе называемая "две лошадиных силы" или "консервная банка".

11

Ночной зефир

Струит эфир.

Шумит, бежит

Гвадалквивир...

А. Пушкин

Всегда путал, кто что струит - зефир эфир или эфир зефир. И вообще одно напоминало розовое, пухлое пирожное, а другое - (бр-р!) зубоврачебное кресло. А Гвадалквивир? Вовсе, оказалось, не шумит и никуда не бежит, а так, что-то очень спокойное, застоявшееся. Разочарование. Как и мадридская Мансанарес - помним еще по гражданской войне, линия фронта, - ничтожная, как киевская Лыбедь или так же разочаровавший два года тому назад Иордан...

Гвадалквивир, Испания...

В самом начале, во вступительном слове, я упоминал уже об Испании как о чем-то очень далеком, несбыточном, красивом и недосягаемом. Испания мечта, сказка... И никогда ты туда не попадешь.

"А что ты, живя еще на своем Крещатике, хотел бы узнать от друга, оказавшегося вдруг в Париже или Испании?"

И вот я опять оказался в ней.

Испания...

Для моего поколения Испания - это не только корриды, Дон-Кихот, Веласкезы, Эскуриалы и тайны мадридского двора, это и Гвадалахара, Герника, та самая Мансанарес, Университетский городок, Карабанчель, "альто" и "бахо" в героическом - No pasaran! - Мадриде, интернацио-нальные бригады, Пассионария, Хемингуэй... Франко - сволочь и враг, прислужник Гитлера и Муссолини, фалангисты и марокканцы - звери и головорезы, республиканцы смелые и отчаянные ребята, дерутся, как львы. Все мы мечтали в Испанию...

Вместо этого я, с нарисованными углем усиками, изображал франкистского офицера, веду-щего на казнь Гарсия Лорку. Во всеми забытой пьесе Г. Мдивани "Альказар". Играли мы ее на гастролях в Днепропетровске летом 1937 г. (Помню, как обомлели мы, прочитав в висевшей на стене "Правде" сообщение о Тухачевском, Якире, Уборевиче и других изменниках.) Содержа-ния пьесы я, конечно, не помню, помню только, что всё сводилось к героизму республиканцев и жестокости франкистов. История этой войны - репетиции Второй мировой, - очевидно, ждет еще, как говорится, своего историка. Объективного и бесстрастного, как Фемида. Возможно, что-то уже появляется в нынешней Испании - не знаю, - но кое с чем, не совсем совпадаю-щим с тем, как мы представляли себе эту войну, я столкнулся.

Вряд ли кто заподозрит меня в особой симпатии к Франко - диктатор есть диктатор, со всеми им присущими жёсткостями и слабостями - но, ей-Богу ж, его режим - это детский сад по сравнению с режимом другого генералиссимуса (Господи, разучился уже писать это слово, запутался в "с"...) Габриэль Амиама, гостеприимный мадридский наш хозяин, в шестилетнем возрасте вывезенный в Советский Союз и вернувшийся в Испанию в 1959 году, рассказывал, что регулярно получал по подписке в Мадриде "Правду", ни один номер не пропал. Само собой разумеется, и заграничные поездки никому не возбранялись - езжай, куда хочешь! И всё же фашизм! Без лагерей и Освенцима, но фашизм. В ООН не приняли. Не могут забыть "Голубую дивизию", которую, кстати, кое-кто из русских тоже вспоминает, как одесситы - румын, украинские села - итальянцев.

Но я вспомнил об Альказаре. Вернемся ж к нему, не к пьесе, к другому. Тяжелым, массив-ным кубом с башнями по углам возвышается он над Толедо, над путаницей его улочек, над прилипшими друг к другу двух-трехстолетними домами, над извилистой, окружающей весь стоящий на холме-утесе город, на этот раз шумящей и бегущей рекой Тахо. Построен был он как замок, как крепость, еще при Карле I. К началу гражданской войны в толстых стенах его находилась военная академия - пехотная и кавалерийская.

В пьесе Мдивани осада Альказара представлена как некая героическая страница в истории республиканской армии. Насколько я мог понять, это не совсем соответствует действительности. Сама осада длилась недолго - 70 дней - с 21 июня по 28 сентября 1936 года, в самые первые дни войны. В крепости засели франкисты, город был в руках республиканцев.

Как ни странно, но в продающемся в каждом киоске альбоме "Всё Толедо" в самом тексте ни слова не сказано об обороне Альказара, только под одной фотографией - командного пункта полковника Москардо, коменданта крепости, несколько строчек об этом полуразрушенном кабинете, сохраненном в нетронутом виде, "печальным свидетелем героической обороны".

В малюсенькой брошюре "Эпопея Альказара в Толедо" - в киосках ее нет, только в самом Альказаре - всё изложено подробно.

Защитников было 1200 человек, не считая более чем пятьсот женщин и детей (семьи защит-ников), упрятанных в подвалы. Осаждавших во много раз больше, поддержанных полевой и 105- и 155-миллиметровой артиллерией, к тому же и авиацией. За два с лишним месяца крепость была почти полностью разрушена. Около половины защитников было ранено, 105 человек убито. Но выстояли. 28 сентября подоспевшие войска генерала Варела осаду сняли. Республиканцы отступили за Тахо.

Один из эпизодов обороны. На второй день после начала осады - 23 июля. Телефонный разговор между осаждающими и осажденными. На одном конце начальник милиции республиканцев, на другом полковник Москардо.

Нач. милиции - На вас лежит ответственность за дальнейшие жертвы и преступления. Я требую сдачи Альказара в течение десяти минут. В противном случае будет расстрелян ваш сын Луис, который здесь, в наших руках.

Полк. Москардо - Не сомневаюсь в этом.

Нач. милиции - В доказательство того, что я говорю, ваш сын возьмет сейчас трубку.

Луис Москардо - Папа!

Полк. Москардо - Что происходит, сын мой?

Луис Москардо - Ничего. Они сказали, что расстреляют меня, если ты не сдашь Альказар.

Полк. Москардо - Тогда вручи душу свою Всевышнему, воскликни "Да здравствует Испания!" и умри как патриот.

Луис Москардо - Крепко целую тебя, папа.

Полк. Москардо - Я тоже крепко тебя целую, мой сын. (Нач-ку милиции): Ваш ультиматум бесполезен, Альказар не будет сдан никогда.

Луис Москардо был расстрелян. Ему было 23 года.

Мне, в свое время воевавшему против фашизма, олицетворявшего всё самое бесчеловечное и жестокое, было как-то не по себе, когда я стоял в Альказаре перед портретами двух фашистов - отца и сына - двух героев... Разве могут у фашистов быть герои? Героическая оборона?

Альказар полностью восстановлен. Перед ним памятник. Женщина. Испания... В воздетых к небу руках меч. Такая же женщина, как в Ленинграде на Пискаревском кладбище, торжествен-ная, величавая, спокойно глядящая в будущее - только у этой в руках меч, а у той цветы - а на Мамаевом кургане у такой же, уверенной в победе, но экзальтированной, тоже меч, да еще занесенный.

Мамаев курган...

Казалось бы уже столько о нем сказано, написано, вспомянуто, а я вот опять к нему. Да. Но не к тому, изрытому лопатами и бомбами, исползанному на брюхе вдоль и поперек, усеянному скрюченными, замерзшими трупами, и нашими, и вражескими, нет, не к нему, а к сегодняшнему, где не найти уже следов окопов, где всё подметено и подстрижено, где лестницы и бассейны, устрашающие скульптуры голых и полуголых защитников и над всем этим та самая Мать-Родина с мечом в руке - стометровая, самая большая в мире, больше статуи Свободы...

Я думал, вспоминал о Мамаевом кургане, подъезжая по длинной, вьющейся среди низкорослого сосняка, пустынной аллее, ведущей к Долине Павших.

Valle de los Caidos - Долина Павших - мемориал в честь павших в гражданскую войну. В шестидесяти километрах от Мадрида, недалеко от Эскуриала, на высокой скале, среди лесов, холмов, озер.