Читаем без скачивания По обе стороны стены - Виктор Некрасов

Давно и всем известно, что в музеях больше двух-трех залов за раз осматривать нельзя ("пойду-ка освежу в памяти Кранаха, Босха..."), в Париже я одно время пытался делать такое с Лувром, но, став волей или неволей туристом, ведешь себя, как турист - всё Прадо снизу доверху, справа налево. Потом уже не чувствуешь ног под собой, валишься вечером, как подкошенный, в своей "резиденции" (так именуются в Испании самые дешевые отели, по-старому "меблирашки", в которых мы и находили приют), и в голове сумбур, каша - где ж мы это видели - в Гранаде, в Толедо, в Кордове? А и там, и там, и там мы видели столько прекрасного, истинного, неповторимого, что, переваривая (или не переваривая) потом всё это на своей коечке в резиденции, невольно задаешь себе вопрос - да почему ж всё это? Почему всё вылилось в то, во что вылилось: железо, заклепки, болты, саженные, забрызганные краской полотна, иногда висящее, иногда качающееся, крутящееся, звенящее, пищащее? Понимаешь, что за веком не угонишься, что реформаторы в искусстве всегда были непоняты, что над Клодом Моне и Сезанном в свое время издевались мазня! - и ругаешь себя за консерватизм, отсталость - и всё же - почему? Не буду называть фамилий, чтоб не прослыть дремучим реакционером, но почему на этих, неназванных, я смотрю, потому что нельзя не посмотреть, неприлично, а перед каким-нибудь "Caballero desconcido" - "Неизвестным кавалером" Греко в музее Прадо или перед "Христом, поддерживаемым ангелом" Антонелло де Мессина, впервые увиденным мною в том же Прадо, долго стоишь, и разглядываешь, и что-то стараешься понять, а одним словом - наслаждаешься.

На старости лет я как-то растерялся. Не могу определить, что и почему я люблю. "Кто ваш любимый художник?". Не знаю. Левитан? Пожалуй. А Клод Моне? Тоже. А Серов, Врубель? Да, да, да... Сурикова, вот, меньше. А Микельанджело, Рафаэля, Леонардо да Винчи? Шагала, Пикассо? Отстаньте, не хочу отвечать... "Мир искусства" люблю - Добужинского, Остроумову -Лебедеву, Сомова, книжную иллюстрацию, само оформление книги - на какую же высоту они его подняли. И это моя высота - старый Петербург, каналы, мосты, дворы со штабелями дров, Версальские аллеи Бенуа. Но, когда попав в библиотеку Эскуриала, я увидел рукописные книги XV-XVI века (инкунабулы, что ли?) с изумительной филигранности картинками про королей и принцев, про их охоты и сражения, я понял, что есть высоты в чем-то недосягаемые. В Испании таких высот - что ни город, то высота, горные цепи, кряжи. И взбираясь, карабкаясь по ним, задыхаясь, вдруг останавливаешься перед каким-то пиком и немеешь.

Так было со мной во Флоренции, в Уффици, когда я открыл для себя Паоло Учелло, художника, не так уж много после себя оставившего. С радостью обнаруживал я его потом в Лувре, в Оксфорде.

Впервые увидел я в Лондоне и великого Тёрнера. Знал о нем, но никогда не видел - его картин в Европе почти нет, в Эрмитаже, кажется, только одна. Знал ли (конечно, знал!), любил ли его Клод Моне?

Впервые в Лондоне же узнал я о существовании Джона Мартина. Немыслимых размеров полотна его (я видел только те, что в "Тэт-галлери") изображают всё самое страшное в жизни нашей планеты (тут это модное нынче слово как нигде уместно) - всемирный потоп, конец света, Страшный суд. Вы хорошо помните брюлловский "Последний день Помпеи" - так это детская идиллия, элегия Масснэ в сравнении с грохотом рушащихся скал, раскатами грома и бешеными молниями, сверкающими в клубящихся тучах над гибнущими, тонущими в кипящих океанах мирами. Стоишь оглушенный всем этим ревом и гулом (ты слышишь его!) и трепещешь в ожидании неизбежного конца... Мне эти живописные катаклизмы противопоказаны, но я стоял, и смотрел, и купил потом альбом, и любуюсь сейчас портретом Джона Мартина работы, очевидно, его брата - удивительно красивое, тонкое, утопающее в бакенбардах лицо англий-ского аристократа. И что особенно поражает, это спокойствие лица как будто ничто в мире человека не беспокоит, мысли его отдыхают среди изумрудных лугов любимой Англии.

Романтизм... Здесь, в Париже, на выставке "Романтизм и символизм" познакомился я с Каспаром Давидом Фридрихом, немецким романтиком, с его затянутыми утренним туманом домиками и горными вершинами, заброшенными кладбищами, руинами замков, серпами полумесяцев над всей этой задумчивой грустью, восходами и закатами, несущимися куда-то тучами, распятиями на диких скалах (почти "Долина павших"...), с его, как выяснилось, знаменитым "Путником, созерцающим облака"...

Густава Моро я знал с детства по одной только его "Саломее", копию с которой делала одна наша знакомая. Теперь же, оказалось, я живу в двух шагах от его музея, в который, хоть он и рядом, попал только после многократных "Как, вы еще не были в музее Моро?". Попал и понял, что он как живописец мне чужд (хотя его и считают родоначальником сюрреализма), а нравятся мне только его тонкие, карандашные рисунки и пейзажи.

Я много слыхал о знаменитом норвежце Вигеланде, о его скульптурном парке "Жизни человека" в Осло (потом и увидел, и понял, что это тоже одна из вершин), но я никогда не слыхал о шведе К. Миллесе, а ведь Millesgarden, Сад скульптуры, - одна из главных достопри-мечательностей Стокгольма. Миллес своими летящими, парящими, куда-то всегда устремлен-ными фигурами знаменит не только в Швеции - во всем мире, а я услыхал о нем, увидел его на шестьдесят пятом году своей жизни.

Ах, до чего же приятно открывать для себя что-то новое... Я не открыл для себя Эль-Греко, но открыл его "Евангелистов". В Толедо, в Casa del Greco. Парад складок - так можно было бы назвать эти портреты, где всё как будто построено на одеянии, не пышном, веласкезовском, а простом, ниспадающем и окутывающем, но так хорошо оттеняющем или выделяющем лица самих Евангелистов. И я выбрал себе Иоанна Богослова, молодого, кудрявого, задумчивого, и портрет его стоит сейчас у меня на полочке. Стоит еще и потому, что совсем недавно, в прошлом году, мы были соседями. В Греции, на острове Патмос. Келья, в которой писался "Апокалипсис", была в двух автобусных остановках от меня. У монастыря веселый, черногла-зый шофер выкрикивал: "Апокалипси!", и тучи туристов вываливались наружу...

В Прадо открыл я для себя совсем незнакомого Боттичелли. "Historia de Nostagio" - называются три картины, составляющие одно целое. Некий всадник на белом коне, в развевающемся красном плаще, гонится за прелестной обнаженной девушкой, настигает ее, и она, затравленная собаками, падает у длинного пиршественного стола, насмерть перепугав сотрапезников. Содержание картины мне не ясно - кто? что? почему? - но я впервые столкнулся с таким динамичным, действенным, сюжетно-драматичным Боттичелли.

Новое, новое, всё время что-то новое, впервые виденное, неожиданное...*

В Испании это на каждом шагу.

* Под большим секретом (потому и в сноске) - стоять перед впитавшимся в тебя с детства поленовским "Московским двориком" или Саврасовым в парижском Гран Палэ - не меньшая радость, но это уже не только область искусства.

И всё же, если вы спросите меня, что же мне в этой стране - в общем-то не поражающей красотами природы, без лесов, с сухими, желто-красными, поросшими оливами равнинами, с агавами на юге, с пальмами, с горами, но не ахти какими, с нищеватыми деревушками - если спросите, я отвечу - именно она, с этими сухими равнинами, не ахти какими горами, но зато городами... И не музеи, с собранными в них сокровищами, о которых я только что перед этим говорил (они прекрасны, но всё же есть еще и Лувр, и Эрмитаж, и Британский музей, и Мюнхен, и Ватикан, и... и... и), а эти тесные, запутанные, вьющиеся в гору улочки Толедо, решетки на севильских окнах, ослепительная белизна южных домов с синими тенями, прохладные галереи вдоль улиц, барселонские фонари (на Пласа-Реаль самого Гауди), бронзовые воины на конях и штатские господа с бородками или с мольбертами в руках - Веласкез, Мурильо, Гойя (в Союзе одному только Репину памятник, и спроси москвича, где он стоит, - не ответит), кокетливое изящество и бравада тореадоров, и доброжелательность шоферов грузовиков - одно удоволь-ствие их обгонять, всегда махнет рукой, когда можно - и лимонад не со льдом, а со снегом, который долго не можешь высосать через соломинку - одним словом, Испания! Каталония, Андалузия, Кастилия... Только с кухней она нас не порадовала уж больно соленая, - да и ресторанчики мы выбирали подешевле, и меню всегда было загадкой.

Ну, а трудящиеся? Трудолюбивый, героический, талантливый испанский народ? Испанцы, испанки? Если одним словом ответить - понравились. Даже полицейские - столкнувшись, разошлись по-доброму. А вообще-то Иберийский полуостров, как мы знаем, отнюдь не един. Все жаждут автономии, а то и полной независимости. Это модно. Каталонцы даже на машинах буквы, обозначающие страну (К вместо SP - Испания), поместили на желто-красном вертикально-полосатом фоне. И таблички с названием улиц заменили на каталонские. А в районе Аликанте (это уже не Каталония, это Левант) на всех дорожных знаках кем-то размаши-сто зачеркнута буква "е" в конце "Аликанте" и "и" заменено "а" - Алакант. Тоже чего-то хотят. В Страну Басков - мы собирались возвращаться через Бильбао и Сан-Себастьян - нам попросту настойчиво рекомендовали не заезжать. Увидят французский номер на машине, побьют стекла. Совсем недавно там были беспорядки, даже границу с Францией пришлось закрыть.