Не стерпел я слов Зинаидиных и избил ее, а платье велел назад отдать.
Вечером уехал я на два дня в район. Неспокойно на душе, стыдно, что жену беременную избил. Зинаида уж пятый месяц дохаживала. Не вытерпел, вернулся домой на день раньше. Приехал ночью, перелез через забор, чтоб ее не будить. Гляжу: сквозь ставень свет пробивается.
«Не спит, — думаю, — небось, плачет, ждет меня, молодая еще и родных никого нет». Так мне ее стало жаль, и будто кто меня к окну толкнул. Осторожно приоткрыл створку и обомлел: на столе полное угощение, а рядом с Зинаидой сидит Сашка Пыхтин. Целуются. Смеются оба.
Такое во мне бешенство поднялось, увидел тут, какой я дурак, действительно, какую глупость сделал: выстрелил в окно и ушел в контору ночевать, там и жить остался. Жалел потом долго, что не попал в них. Вспомнил тут Христину да мать, а не знаю, где их искать: куда ушли, никто не знает. Как-то приехал в волость на собрание и встретил там из Огневского знакомого.
— Христина Кондратьевна у нас лесником работает. Мать твоя с ней живет, — говорит он мне.
— Как они там? — спросил, а у самого внутри так и жжет.
— Ничего, сын у нее родился.
— От кого? — от неожиданности сердце во мне остановилось.
— Не знаю. Большой уж, месяцев восьми.
Всю ночь не спал я, считал, высчитывал, выходит — мой ребенок. Не стало мне покоя ни днем, ни ночью: больно обидно, что Христина мне ничего не сказала. Мучился, мучился, не выдержал, пошел к ним. Сам знаешь, от Багаряка сюда десять верст, а и не заметил, как пробежал.
Подошел к сторожке, дверь отворена. Заглянул в избу — никого, только в зыбке мальчонка лежит, кулак сосет, гулькает чего-то по-своему. Бросился к нему, разглядываю. Глаза у него темные, волосы светлые, из кольца в кольцо — ну весь в меня! Такая у меня к ребенку нежность и любовь объявилась, хоть кричи. Хотел я его на руки взять, а он как заплачет. Наклонился я над ним, дыхнуть не смею, глупость свою проклинаю. Слышу, в сенцах ведро громыхнуло, обернулся — Христина стоит в дверях. Лицо как снег, руками так вцепилась в косяк, что ногти побелели.
— Зачем пришел? Мамаши дома нет. — Голос глухой, а говорит спокойно.
Кинулся я к ней, прощения прошу, а она словно каменная. Одни глаза живые, вижу по ним, что любит меня по-прежнему. Стоит она передо мной, как камышинка качается, такая родная, а недоступная. Прошу ее:
— Дите пожалей, ну ошибся я. Хочешь, на колени встану!
— Не надо, бог тебя простит. Дите жалеть нечего, не твое оно, — говорит, а по щекам ползут слезы, крупные, словно градины.
— Ступай к жене, если человек, живи по-семейному и мне не мешай.
Меня ее слова будто кипятком ошпарили. Иду обратно и опять считаю, высчитываю, выходит — мой мальчонка, да и сердце правду чует. И радостно мне, что сын есть, и горько, что потерял я свое счастье и заслужить не знаю как. Всю обратную дорогу раздумывал я над своим житьем-бытьем. В Багаряк возвращаться сил нет, хоть и Зинаида с Сашкой оттуда уехали. Христина не примет, пока в любви моей не уверится, пока не докажу ей, что я человеком могу стать.
Приехал в райком, и рассказал все по чистой совести. Они и сами хотели меня вызывать, дошел до них слух о моем распрекрасном поведении. Ну поругали крепко, а согласились, что лучше мне пока уехать, и послали на всю зиму лес заготовлять. Валю сосны, каждая в три обхвата, а Христина с Алешкой из головы не идут. Один раз так задумался, что чуть не придавило, да хорошо дружки вовремя заметили, оттолкнули меня от беды. Пуще прежнего затосковал я после этого, не стало мне жизни без Христины с Алешкой. Написал я тогда своей матери письмо и все заработанные деньги выслал.
Она сразу мне ответила да теплые носки с рукавицами отправила. Все простила старуха: мать ведь. Вот, бывало, дождусь, когда все в бараке заснут, достану носки с рукавицами и любуюсь ими: по работе видел, что Христина их вязала, а сам все сочиняю, что ей при встрече скажу. К весне решил домой вернуться. Вдруг в феврале приходит от матери телеграмма: «Приезжай быстрее. Христя при смерти».
Я и утра не стал ждать. Едем с одним парнем, тайга глухая кругом, темень, лошадиного хвоста не видно. Парень все по сторонам глядит, волков боится, а у меня одна мысль в голове: «Только бы не умерла без меня, хоть еще один раз голос ее услышать, прощенье вымолить».
Не помню, как до Огневского добрались. Вошел в избу, смотрю: мать у печи возится, Алешка около нее, а Христины нет. У меня в голове зашумело, и ноги подкосились.
— Христя где?!
Старуха слезы вытирает, а глаза у самой счастливые, так и светятся.
— В больнице, полегчало ей. Не велела она тебе писать, да больно уж плоха была, — говорит, а сама подталкивает ко мне Алешку, который за ее юбку спрятался: — Иди, не бойся, это тятя твой.
Вспомнил я тут про гостинцы, что с самой осени припас мальчонке, достал их. Осмелел парнишка, подошел и все лепечет:
— Тятя, тятя.
Уж так мне было стыдно перед ним, хоть сквозь землю провалиться. Обнял я его и счастью своему не верю, а мать все рассказывает, что и как получилось.
Вскоре после нового года простудилась Христина и заболела. Дня три на ногах держалась, а потом свалилась. Вызвали из Багаряка фельдшера. Приехал, посмотрел:
— Прогрейся, пройдет.
Лекарства оставил и уехал. А ночью стала Христина задыхаться. На другой день ее чуть живую до больницы довезли, признали крупозное воспаление легких.
Обогрелся я малость и в больницу пошел. Надели там на меня халат и в палату пустили. Смотрю, лежит на койке вроде бы Христина, вроде бы нет. Худая, бледная, одни глаза на лице остались. А мне такой красавицей показалась. Жизни своей постылой не жалко, лишь бы поправилась. Увидела она меня и улыбнулась, а глаза печальные-печальные.
— Спасибо, Тиша, что приехал. Не уберегли мы любовь нашу.
Бросился я к ней.
— Христенька, кровинушка моя! — упал головой на кровать, реву, как баба, а она гладит волосы мои.
— Седеть ты рано стал, Тиша. Береги мать с Алешкой, если со мной что случится. Иди, устала я, — и опять ей плохо сделалось, от волнения, видно.
Упросил я доктора, оставили меня при больнице санитаром, пока жена не выздоровеет.
Приехали мы в Огневское с ней, когда уж снег
