надгробий обрели ощутимую трехмерную плотность.
И теперь он разглядел в неровном лунном свете что-то еще.
Среди надгробий двигались фигуры, похожие на тени, сбежавшие со своих постоянных мест. Их очертания было трудно различить на фоне ветвей деревьев, но они, казалось, двигались по собственной воле.
Брэнуэлл застыл на месте, разглядывая их.
Он видел, что все они двигались между надгробьями к выходу с кладбища и дальше, в вересковые поля, и вздрагивали при каждом гулком раскате лая, и Брэнуэлл понял, что они бегут от этих звуков.
Собачий лай неожиданно сильно потряс и самого Брэнуэлла, он ощущал каждый звук, как удар по спине, и, чтобы укрыться от этих ударов, он двинулся следом за этими фигурами, имеющими отдаленное сходство с людьми, — через низенький западный заборчик и вдоль дороги, огибавшей освещенное луной поле, прочь от дома священника, и кладбища, и деревни.
Брэнуэлла трясло от страха и возбуждения. На открытом месте, при ярком лунном свете, эти удлиненные силуэты были видны вполне отчетливо, и даже некоторая расплывчатость очертаний не мешала различать отходящие от бедер и плеч изгибающиеся конечности и болтающиеся из стороны в сторону головы, похожие на огромные грибы. Когда ветер дул с их стороны, он ощущал серный дух, похожий на вонь болотного газа.
Человекоподобные фигуры, разболтанно летевшие вперед, знали о его присутствии. Их головы-пузыри то и дело наклонялись в его сторону, а сами существа старались посторониться, освобождая ему путь. Некоторые из них вытянули к нему бесплотные руки с извивающимися, как струйки дыма, пальцами, и Брэнуэлл, почувствовав нечто вроде шутливого почтения к этим созданиям, сам протянул руки им навстречу. И, когда неосязаемые пальцы проходили сквозь его ладони, он ощущал мурашки под кожей.
Когда лай почти совсем стих в отдалении, Брэнуэлл вдруг ощутил пульс, передававшийся через заушники его очков, — и это был не его пульс. Потом окружавшие его фигуры начали дергаться в том же ритме и в такт ему открывать и закрывать дыры в головах, и он сообразил, что это было не что иное, как пение.
Брэнуэлл также понял, что эти создания уже не удирают от гавканья пса Эмили, а движутся в каком-то определенном направлении. Луна уже высоко поднялась в звездном небе и будто бы добавила алкоголя у него в крови и наделила его неиссякаемой энергией. И едва искаженные фигуры принялись на ходу кружиться и неуклюже помавать воздетыми к небу зыбкими верхними конечностями, он решил, что ему не подобает отставать от прочих, и тоже стал, весело смеясь, кружиться и подпрыгивать среди уродливых созданий.
Как ни странно, эти необычно энергичные движения совершенно не утомляли его, и дышал он не чаще, чем при обычной быстрой ходьбе. Он ощущал, что его волосы треплет очень холодный ветер, но ему не было зябко; и этот ветер нес с собою ароматы вереска и влажной земли, смешанные с запахом окружавших его фигур.
Их путь пролегал по склонам холмов, где Брэнуэлл без труда перепрыгивал через торчавшие из земли валуны, задерживавшие его менее ловких спутников, а потом они добрую милю тащились вдоль ручья Дин-бек, пока не добрались до старинного каменного моста, хотя по дороге много раз встречались места, где можно было бы спокойно перейти речку по камням.
Он не знал, сколько времени продолжалось это шествие, но нелепая компания вдруг остановилась, и, когда Брэнуэлл оглянулся на своих бестелесных спутников, он увидел, что все они сделались ниже ростом — опустились на колени — и смотрели в одну сторону. Они колыхались на ветру, как высокая трава, и ему впервые пришло в голову, что их шаги и прыжки совершенно не поднимали пыли, а тела не отбрасывали на дорожки видимых лунных теней.
В какой-то момент кипучая энергия, переполнявшая Брэнуэлла, иссякла. Теперь он задыхался от усилий, его знобило на холодном ветру, а еще он внезапно сообразил, что оказался ночью за много миль от дома и обратно придется добираться в темноте.
Перед ним, занимая все поле зрения, возвышалась высокая, почти прямоугольная громада, черная на фоне серого в лунном свете склона, и он испуганно поежился, когда узнал ее. В последние годы он редко выбирался на вересковые пустоши даже днем и не бывал так близко к Понден-кирк с того самого дня, шестнадцать лет назад, когда уговорил двух своих сестер пойти сюда вместе с ним и оставить метки крови в пещере у его основания.
Теперь же он видел тело крупного животного, лежавшее посреди каменистого склона.
Он отвернулся от него и сделал шаг назад — но зыбкие фигуры, указывавшие ему дорогу и шедшие сюда вместе с ним, сгрудились, преграждая ему путь. Он начал протискиваться сквозь них — ощущалось это так, будто он раздвигал тонкие ветви и разрывал паутину, — но на пузырях-головах раскрылись, будто водосточные дыры, черные отверстия, и было слышно, как призраки с шипением втягивают в себя воздух, хоть и не имели ничего похожего на легкие. Брэнуэлл чувствовал, как, словно в ответ, он начал выдыхать; он был способен сдержать этот выдох, но опасался находиться среди призраков и поэтому отступил и неохотно снова повернулся к Понден-кирк.
И тут у подножия сооружения что-то зашевелилось. Из глубокой тени выступила высокая фигура, казавшаяся чрезвычайно плотной в сравнении с призраками, толпившимися за спиной Брэнуэлла.
Фигура шла в его сторону, вниз по склону, и вереск стелился под ее крупными босыми ступнями. Брэнуэлл разглядел, что это мужчина — совершенно нагой, если не считать пояса с ружейным подсумком, но настолько густо покрытый жесткой шерстью, что его половую принадлежность он определил только по большой бороде и широким плечам. Блестящими в лунном свете глазами мужчина уставился в глаза Брэнуэллу.
Тот ощущал себя отвратительно трезвым, и его трясло. Он непроизвольно напряг ноги, чтобы сломя голову кинуться в бегство сквозь собравшуюся за его спиной толпу призрачных созданий, но все же заставил себя вспомнить все промахи, сделанные на протяжении жизни, все возможности, от которых он, струсив, отказался, он чуть слышно прошептал: «Нортенгерленд» — и остался на месте. И когда голый подошел туда, где он стоял, и протянул руку, Брэнуэлл не позволил себе вздрогнуть при виде коротких пальцев с длинными толстыми ногтями. Он сам протянул руку и схватил ладонь незнакомца.
Несколько длительных мгновений мягкая ладонь Брэнуэлла оставалась сжатой в жесткой руке; затем незнакомец выпустил его и приглашающе указал вверх, туда, где лежало мертвое животное.
Затем он запрокинул обросшую шерстью голову, открыл рот, и пронзительный тоскливый вой, вырвавшийся из его глотки, заставил Брэнуэлла пошатнуться. Здесь,
